О книгах, Лучших и Нужных

Содержание
  1. В рюкзаке моём сало и спички. Книги для необитаемого острова
  2. Книжная Седьмица
    1. Вступление
    2. Книжная Седьмица, день первый. Исландские саги
    3. Книжная Седьмица, день второй: Повесть о Ходже Насреддине
    4. Книжная Седьмица, день третий: Наследник из Калькутты
    5. Книжная седьмица, день четвёртый: Потерпевшие кораблекрушение
    6. Книжная седьмица, день пятый: Всё тот же страх
    7. Книжная седьмица, день шестой: Родни Стоун
    8. Книжная седьмица, день седьмой: Кожа для барабана
    9. Книжная седьмица: предварительное заключение
  3. Продолжение Седьмицы, дополнительные дни
    1. День восьмой: Жестокий век
    2. День девятый: Круг Земной
    3. День десятый: переходим к Science Fiction. Владимир Савченко. Открытие себя
    4. День одиннадцатый: про SF «оттуда». Эрик Фрэнк Рассел и его «Аламагуса»
    5. День двенадцатый: между жанрами. Эрнст Риттер и его «Зулус Чака»
    6. День тринадцатый: лучшее о Советской Геологии. Альберт Мифтахутдинов и лошади у реки Убиенки
  4. И ещё о Нужных книжках
    1. Истинный д`Артаньян Жан-Кристиана Птифиса
    2. И снова Жан-Кристиан Птифис: тайна Железной маски
    3. Дело султана Джема
    4. Исторический детектив Джозефины Тэй
    5. Сэр Артур и детектив в реале
    6. Самак-айяр: истерн прежних веков
  5. «Невероятное путешествие» Шейлы Барнфорд

Когда-то я начал что-то вроде цикла о разных всяких книжках, которые, по моему очень скромному мнению, — Нужные. И которые надо обязательно прочитать — некоторые в семь лет, некоторые в семнадцать, а некоторые, подозреваю, и в семьдесят (если доживу, конечно — проверю и отчитаюсь). Тема была как бы очень личная — но, как показала ещё более личная переписка, востребованная. Как информацию к размышлению: есть, мол, такие книжки на свете; и некоторые люди полагают, что они — Нужные.

В рюкзаке моём сало и спички. Книги для необитаемого острова

Со времён Робинзона Крузо многих людей волнует вопрос — а что взять с собой на необитаемый остров? Особенно если не факт, что когда-нибудь за тобой придёт шлюпка с пиратского брига, он же правительственный фрегат, и доставит тебя в цивилизованные земли.

Ну, что надо взять с собой в плане жизнеобеспечения физического — написано без счёта. Начиная с основоположника жанра, Даниэля, который Дефо (я не буду перечислять список того, что он притаранил с судна, нечто подобное можно прочитать в любом протоколе ограбления сельпо), и заканчивая автором этих строк. Который предпочитал обходиться ножиком и запасными портянками.

Но обычно в этом ряду называются и продукты жизнеобеспечения духовного. В том числе и книги. Причём часто говорится, что эта книга должна быть одна (как у того мента, на день рождения к которому намылились его коллеги).

Ну тут надо сделать маленькое отступление. Почему с собой надо брать только одну книгу — решительно не понимаю. За годы своей кочевой жизни «в своих краях, и всяких разных странах» я обходился одним рюкзаком (сначала абалаковским, как у Визбор Иосича, а потом вполне таким профессиональным итальянским). В него влазило всё, что требовалось джентльмену моих тогдашних лет и моего тогдашнего размаха. В том числе — примерно тридцать книжек самого разного листажа и формата. И обо всех о них я со временем расскажу. Потому что, повторяю, это были нужные книжки.

Ну и ещё одно отступление. Когда я, лет десять назад, в последний раз (за прошлые года, но не факт что вообще в последний) отправился во скитания, я этот рюкзак, со всем его содержимым, с собой не взял. Мне казалось, что есть кому оставить его содержимое (да и рюкзак тоже). И, как показала практика, казалось не зря: те, кому осталось содержимое, его прочитали. Ну и сам рюкзак юзали тоже по делу.

Однако вернусь к генеральной линии сюжета. Вопрос о той единственной книге, которую я взял бы с собой на необитаемый остров, поставил бы меня в тупик. Потому что таких книжек для меня две:

  • Исландские саги — серая книга издания 1956 года, включающая в себя Сагу о Гуннлауге Змеином Языке, Сагу об Эгиле Скаллагримсоне, Сагу о людях из Лаксдаля и, главное, Сагу о Ньяле;
  • Повесть о Ходже Насреддине Леонида Соловьёва.

Первую я готов заменить любым другим изданием переводов саг — а с тех пор их было издано немало. Лишь бы оно включало в себя Сагу о Ньяле — величайшее литературное произведение всех времён и народов. По моему скромному мнению, разумеется. А вот вторую заменить просто нечем. Так что я скорее отказался бы от запасных портянок, нежели от возможности взять с собой не одну, а две книжки…

Книжная Седьмица

Некоторое время назад Марина Фридман предложила на ФБ устроить нечто вроде недели любимой книги: по одной в день. Мне идея очень понравилась, и я подключился к её реализации. Сначала не очень резво. Но постепенно вошёл во вкус, и мне очень понравилось быть злобным литературным критиком. Ибо осознал я, что, подобно Витьке Корнееву из «Понедельника…», я по натуре не Пушкин, я по натуре Белинский. Хотя и не очень неистовый. И в результате разместил на ФБ первую семёрку своих любимых книг.

Вступление

Однако ФБ — не самое подходящее место для сочинения (и размещения) сколько-нибудь объёмных текстов. Так что все мои заметки получились очень фрагментированными, многое осталось за кадром. Так что решил я продолжить благородное дело критиканства, размещая те же самые заметки о книгах в исправленном, дополненном и вообще улучшенном виде. Каковые и предлагаются вниманию читателей на этой странице и последующих.

Как уже говорил, критиканство мне очень понравилось. И я продолжаю это занятие, размещая соответствующие заметки — пока на Фейсбуке. Правда, уже не регулярно и без привязки к дням недели. Но со временем и они окажутся на Блогосайте — также в более причёсаном виде.

Прочитанные книги, как и авторская песня, оказали на мою жизнь очень большое воздействие — не меньшее, чем геология или Linux’ы с UNIX’ами. И потому ныне они размещаются в полном виде.

Книжная Седьмица, день первый. Исландские саги

Некогда на одном из ныне исчезнувших ресурсов обсуждался вопрос: какую книжку взять на необитаемый остров, по мотивам чего была написана соответствующая заметка. Правда, в процессе её соичинения выяснилось, что я на необитаемом острове ограничиться одной книжкой не могу — мне надо их две. О второй из них будет говориться в День второй. А первая вот — моя любимая книга на протяжении последнего полувека:

Исландские саги, 1956 года издания.

Вокруг саг в народе сложилось множество устойчивых заблуждений, вплоть до того, что в их число включают даже стихотворные тексты, а авторами саг считают скальдов. Всё это не имеет ничего общего с действительностью. Поэтому, прежде чем говорить непосредственно о книге (я обычно называю её просто «серой книгой»), необходимо осветить вопрос: что же такое саги?

Исландские саги — это прозаический жанр, объединяемый тем, что почти все они были написаны или (записаны?) исландцами в Исландии. Иногда этот термин применяют и к прозаическим средневековым произведениям Ирландии. Однако сами ирландцы называли их просто «повестями» (скелами). Общее у которых с Исландскими сагами — только прозаичность, это совершенно иной жанр.

Точнее точнее говоря, Исландские саги — даже несколько жанров: Королевские саги, Саги об исландцах (или Родовые саги), Саги о «современности», Саги о епископах: Саги о древних временах. Названия эти придумаманы филологами Нового времени. Им же принадлежит и разделение на жанры, для исландцев все они были просто сагами. Тем не менее, оно обосновано — саги эти отличаются друг от друга очень сильно.

Так, древнейшие из саг — Королевские саги. Как следует из названия, они посвящены «биографиям» норвежских королей, начиная с «объединителя» Норвегии Харальда Харфагра (правившего, по современным данным, примерно с 890 по 945 год), и заканчивая Магнусом Лагабёттером (1263–1280). Королевские саги сочинялись с конца XII по конец XIII, причём некоторые из самых первых — в Норвегии, а не в Исландии. Для многих из Королевских саг известны (или предполагаются) авторы. Самая знаменитая из них, «Хеймскрингла» (или «Круг земной» — название дано по первому слову первой фразы), приписывается Снорри Стурлусону, одному из крупнейших исландских родовых предводителей так называемой Эпохи Стурлунгов (XIII век).

Саги об исландцах посвящены событиям так называемого Века саг, условно определяемого в диапазоне 930–1030 гг. В них описывается жизнь простых исландцев. Хотя простота эта очень относительна. Центральные персонажи саг — всегда люди хорошего происхождения, родословная которых восходит часто к королям Скандинавии и Ирландии, а также к легендарным предводителям Эпохи викингов. В первом представлении их почти всегда фигурирует фраза:

Много у него было всякого добра.

Так что герои саг более похожи на королей и ярлов Норвегии, нежели на каких-то крестьян континентальной Европы Средних веков. И в центре каждой саги — распри между представителями знатных родов (их здесь обычно называют хавдингами), в которые вовлекаются их кровные родственники, друзья и побратимы, а также по настоящему простые люди, вплоть до вольноотпущенников и даже рабов. Почти каждая сага, за буквально единичными исключениями, завершается гибелью героя-эпонима, именем которого названа сага, а также многих его сторонников и противников.

Все Саги об Исландцах были записаны (а по мнению многих современных исследователей, и написаны) в XIII–XIV вв. в Исландии, хотя для одной из них, Саги о гренландцах, некоторые исследователи предполагают существование гренландского прототипа. Были ли Саги об исландцах результатом записи устной традиции, или представляют собой авторские произведения (лишь использовавшие устные рассказы) — предмет дискуссии. Последнее время преобладает второе мнение. И современный непредубеждённый читатель не может с ним не согласиться: невозможно представить, что некий абстрактный «народ» в порыве коллективной иворческой гениальности сочинил такое объёмное произведение, как Сага о Ньяле (о ней будет подробней говориться далее) или сюжетный динамичный рассказ — Сагу о Гуннлауге.

Саги о «современности» (точнее, о недавнем прошлом) описывают события с конца XII по середину XIII века, Эпохи Стурлунгов. Это было время тотальной резни между знатными родами Исландии (число которых по сравнению с Веком саг очень сократилось) за власть и влияние. Резни, завершившейся почти полным истребелением некоторых из них. И в конечном счёте, потерей Исландией независимости — в 1262 году страна была присоединена к Норвегии.

Отступление: большинство Саг о «современности» сведены в огромную компиляцию под названием Сага о Стурлунгах. А центральной в ней является Сага об исландцах — её не следует путать с Сагами об исландцах как жанром.

Саги о епископах представляют собой биографии епископов Исландии XI–XIV вв. На русский языки они практически не переводились (за исключением единичных отрывков), поэтому судить об их содержании можно только по пересказам в трудах наших скандинавистов. Впрочем, исчерпывающее представление о них даёт цитата из
Саги о Гудмунде Арасоне, которую М.И.Стеблин-Каменский приводит в своей книге «Мир саги»:

Все люди знают, что все то хорошее, что говорится о боге и его святых, – это правда, и потому хорошо верить хорошему и плохо верить плохому, хотя бы оно и было правдой, и всего хуже тому, что плохо солгано».

Тем не менее, исландцами саги о епископах считались «правдивыми» — как и все перечисленные жанры, кратко охарактеризованные выше. С большими или меньшими оговорками с этим согласны и современные исследователи, В отличие от них, Саги о древних временах именуются также «лживыми» сагами. Их сюжеты охватывают время от эпохи Великого Переселения народов до ранней Эпохи викингов, и происходят в лучшем случае в Норвегии, а то и ещё подальше. Они насыщены берсерками, колдунами и колдуньями, «живыми мертвецами» из курганов, напичканных сокровищами: ми даже драконами. Иными словами, принадлежат не исторической, а легендарной (а то и просто мифологической) действительности.

Историчность иногда можно предполагать только для имён некоторых персонажей Эпохи викингов, например, для Рагнара Лодброга, с некоторых пор всенародно прославившегося благодаря бесконечному сериалу «Викинги». А также для героев древнегерманского эпоса и песен Старшей Эдды — где, впрочем, от истории кроме имён тоже ничего не осталось.

Впрочем, о «лживых сагах» я говорить не собираюсь. Как и о Сагах о епископах и Сагах о современности — последние тоже почти не переводились на русский язык. А Королевским сагам будет посвящён один из последующих, дополнительных к нашей седьмице, дней. Так что можно вернуться к собственно Сагам об исландцах.

В каждом жанре есть свои сильные и слабые представители. Например, в жанре детектива есть замечательные сочинения Джона Диксона Карра (которому будет посвящён День пятый), а есть бессчётные кубометры, например, нашего «женского детектива».

Поэтому сказать, что нравятся саги — примерно то же самое, что признаться в любви к романам или поэмам как жанрам. Правда, среди Саг об исландцах, в отличие от современных детективов, откровенной халтуры нет: если таковая и существовала (халтурщики встречались всегда и везде) — до наших дней не дожила по понятным причинам. Просто некоторые из саг могут быть интересны широким народным массам (или по крайней мере их узким кругам).

Нынче на русский язык переведено множество Саг об исландцах — кроме «серой книги», существует отдельный том в БВЛ, называемый «Исландские саги. Ирландский эпос», отдельное же издание «Саги о Греттире» из «Литпамятников», двухтомник «Исландские саги»… Так что представить себе разнообразие жанра вполне реально. Однако в данном рассказе речь идёт только о «серой книге». Почему?

Во-первых, с неё началось, в возрасте 12 лет, моё знакомство с сагами вообще — и любовь к сагам. Во-вторых, эта книга была со мной почти всю сознательную жизнь, а нынче её читают мои дети. В-третьих же, и главных — особенности перевода. В «серой книге» географические названия и прозвища персонажей приведены в русской транскрипции с древнесеверного — и в таком виде они запали мне в память. Во всех же более поздних переводах названия и прозвища даны в русском переводе. Это имеет свои резоны — все они значимы, и как таковые воспринимаются читателями — нативными исландцами (а они вполне могут читать саги в оригинале, письменный язык за столетия не очень изменился).

Однако для меня это непривычно и неудобно: моего незнания немецкого хватает, чтобы перевести транскрибированные названия и прозвища, а вот обратного перевода я сделать не в силах. Хотя он подчас нужен. Ибо прямой перевод часто неоднозначен.

Забавный пример такой неоднозначности — прозвище очень известного норвежского предводителя XI века, Эйнара сына Эйндриди (убит в 1050 году). В сагах оно приводится как þambarskelfir. Что на русский можно перевести как и Потрясатель тетивы, и как Брюхотряс. Однако Ф.Б.Успенский в одном из разделов своей книги Люди, тексты, вещи, рассмотрел эти варианты переводов — и обнаружил ещё и третий смысл прозвища Эйнара: адекватным его переводом в относительно цензурном виде было бы Трахаль (см. «Из истории непристойного: Явные и скрытые смыслы прозвища Эйнара сына Эйндриди») в указанной PDF’е. И таких разночтений, хотя и не столь забавных, в русских переводах саг встречается немало.

Так что конкретизирую: на необитаемый остров я взял бы ту самую «серую книгу». В ней — четыре саги: Сага о Гуннлауге Змеином языке, Сага об Эгиле Скаллагримсоне, Сага о людях из Лаксдаля, Сага о Ньяле (первая и последняя имеются также в томе из БВЛ). Все они принадлежат к Сагам об исландцах, и все — из числа лучших представителей этого жанра. Но среди них есть лучшая из лучших — Сага о Ньяле. Это одно из величайших произведений мировой литературы.

Сага о Ньяле — самая большая по объёму, самая популярная в Исландии и, пожалуй, самая известная за её пределами (но, увы, не в нашей стране). И, как и почти все Саги об исландцах, посвящена распрям.

Ньяль — её почти сквозной персонаж: после его гибели в собственном доме, подожжённом врагами, остальная часть саги посвящена мести за него. Он — лучший в Исландии знаток законов, и всегда даёт юридические советы тем, кто обращается к нему за помощью, дабы предотвратить конфликты с мочиловом, неизбежные в ином случае. Ему принадлежат слова:

Закон хранит страну, а беззаконие губит.

Однако далеко не всегда ему удаётся решить конфликты «в рамках законности», и потому всяческой резни в Саге о Ньяле больше, чем в любой другой.

В первой половине саги главным действующим лицом является друг Ньяля, Гуннар сын Хамунда, обычно именуемый Гуннаром из Хлидаренди. Проведя молодость в викингах (в Эпоху викингов этим словом назывались не люди, а военные предприятия), он занимался там экспроприацией экспроприаторов — грабил не купцов и прибрежные города, а исключительно таких же бандитов, участников других походов. Что, впрочем, можно объяснить не робингудскими наклонностями, а простой рациональностью: грабить награбленное ему, вероятно, казалось проще, чем собирать добро с миру по нитке.

По возвращении в Исландию Гуннар прославился как лучший боец страны. И при этом был человеком мирным, хотя постоянно оказывался втянутым в конфликты — в конечном счёте сначала по виге своей двоюродной сестры, а затем жены. При этом он говорил:

Может, я не так храбр, как другие, потому что мне труднее, чем другим, решиться убить человека.

Однако в ходе конфликтов, защищая свою жизнь, ему пришлось перемочить большое количество народа, в том числе и близких родичей людей знатных и могущественных, престиж которых требовал мести — хотя всегда убийство потерпевших было следствием их собственных неправомерных действий. В таких случаях Гуннар обращался за советом к Ньялю. И тому всегда удавалось найти относительно «мирный» способ урегулирования — то есть путём выплаты виры, а не кровной мести.

Ньяль, кроме юридической грамотности, отличался ещё и способностью предсказывать будущее. Причём внимательное чтение саги показывает, что ничего сверхъестественного в этом не было. Все его предсказания основаны на знании обстоятельств дел, психологии участников, а также, видимо, интуитивным пониманием вероятности развития событий. И все его предсказания сбываются.

Так, Гуннару Ньяль предсказывает ещё в начале цикла конфликтов, после первых убийств: он погибнет, если убьёт второго человека из противостоящей родовой группировки и нарушит заключённый после этого договор — что вполне предсказуемо без всякого ясновидения: это гарантирует ему большое количество кровников, а тем — «законное» основание убить его.

Так и получается: Гуннар убивает второго родича могущественного хавдинга. Ньялю удаётся разрулить ситуацию: Гуннар выплачивает полагающуюся по закону премию виру. И, кроме того, приговаривается к изгнанию из Исландии на три года — что обычно представлялось достаточным сроком для спада страстей. И Гуннар собирается покинуть страну, договариваясь с корабельщиками о перевозе в Норвегию, где он со времён своего «викингского» прошлого пользовался большим авторитетом у её правителя, ярла Хакона. Однако во время поездки к побережью

…конь Гуннара споткнулся, и он соскочил с коня. Его взгляд упал на склон горы и на его двор на этом склоне, и он сказал:

— Как красив этот склон! Таким красивым я его ещё никогда не видел: жёлтые поля и скошенные луга. Я вернусь домой и никуда не поеду.

И через некоторое время был убит. Смерть Гуннара послужила косвенной причиной конфликта между его родичами и сыновьями Ньяля — они оказались по разные стороны баррикады. Что завершилось сожжением Ньяля вместе с сыновьями в собственном доме. Однако больше пересказывать сюжет не буду — заинтересовавшиеся легко прочтут Сагу о Ньяле сами.

Книжная Седьмица, день второй: Повесть о Ходже Насреддине

Это рассказ о второй книге, которую я обязательно взял бы на необитаемый остров. И которая также всегда со мной вот уже полвека. Когда у меня плохое настроение, я открываю эту книгу на произвольной странице — и читаю в сто пятисотый раз. Хотя почти всю знаю если и не наизусть — то близко к тексту. Вот она:

Леонид Соловьёв. Повесть о Ходже Насреддине

Рассказывать об этой книге невозможно — её нужно читать. Скажу только, что Насреддин — очень популярный персонаж азиатского фольклора, сборники рассказиков о его похождениях можно найти в любой тюрко- и ираноязчной стране (возможно, и арабоязычной — но врать не буду, не бывал). Однако Повесть Соловьёва — это не пересказ результатов работы творческого гения какого-то абстрактного народа. Хотя он и использовал некоторые мотивы из анекдотов про Насреддина. В Узбекистане он был известен обычно как Насреддин Апанды, или даже Апанды просто, а в более иных странах часто именовался Муллой Насреддином, хотя никаких следов наличия у него духовного звания обнаружить в историях о нём не получится. Однако фрагменты из историй этих Соловьёв именно использовал: и «Возмутитель спокойствия», и «Очарованный принц» — цельные произведения с очень продуманными сюжетами, целиком принадлежащими автору этих книг.

Сюжеты пересказывать не буду — читавшие его знают не хуже меня, не читавших не стоит лишать удовольствия от первого прочтения Повести. А уж самые нетерпеливые могут ознакомиться с любой их экранизацией — одна из которых вышла в то время, когда автор исходника следовал в места, куда следует…

Однако, пролагаю, что читающие эти строки немножечко доверяют моему вкусу (иначе не читали бы, верно?). И потому из всех экранизаций рискну рекомендовать фильму «Гляди веселей», Таджикфильм, 1982 год. Она лучше всего передаёт лух книжек Соловьёва (хотя и про ранние экранизации худого слова не скажешь, особенно ту, что со Свердлиным в главной роли). Правда, Ходжа Насреддин там получился… не очень выразительным, но это не вина автора книги. И даже не вина режиссёра — он старался как мог. И, хотя не каждому хорошему режиссёру дано быть актёром (как и наоборот), обаяние книги он до нас донёс. К тому же Багдадский вор в исполнении Сайдо Курбанова бесподобен.

Лет почти 20 назад, во времена байды.ру, попытался я сочинять продолжение Повести про Ходжу Насреддина. Начало своего сочинения помню до сих пор.

Свой пятидесятый год Ходжа Насреддин снова встретил в пути. Гюльджан умерла, старшие сыновья погибли в боях с узбеками Шейбани-хана, младшие разбежались по ходжентским базарам. Оседлал тогда Насреддин правнука своего Серого — и отправился по Фергане…

Потом байда.ру в очередной раз накрылась медным тазом вместе со своей базой данных. А воспроизводить всё обратно у меня силов не нашлось. И локальной копии не осталось — потому как прямо в онлайне тогда сочинял, под настроение.

Больше настроения не было — байда.ру в очередной раз изменила мою жизнь. Косвенно, но изменила. К добру ли, к худу ли — до сих пор не знаю. Наверное, к добру. Потому что от изменений остались очень хорошие воспоминания. И товарищи, с которыми общаюсь по сей день. Ибо сказал Ходжа Насредддин:

Вслед за холодной зимой всегда приходит солнечная весна; только этот закон и следует в жизни помнить, а обратный ему — предпочтительнее позабыть.

Но самое главное — я тогда понял, что к сказанному о Ходже Насреддин Соловьёвым добавить нечего. А вот об авторе книги, Леониве Васильевиче Соловьёве, говорить можно было бы долго — но увы, данных о нём до крайности мало. И даже написанная им в поздние годы Книга юности — не столько автобиография, сколько литературное произведение.

Легенда советских лет гласила, что он был сыном драгомана российской дипломатической службы, и за детские годы изъездил с отцом весь Ближний Восток. Однако документально подтверждённая его биография выглядит чуть менее экзотичной — все известные из неё факты можно найти на сайте Наш Ходжа Насреддин. И в первую очередь — в подробной статье Евгения Калмановского: в ней собраны все достоверно известные факты из биографии Соловьёва, что избавляет меня от необходимости их пересказывать. Остановлюсь только на ключевых моментах.

Соловьёв родился в 1906 году, действительно в городе Триполи (Ливан), где родители его служили в Императорском Православном Палестинском обществе, как сказали бы в советское время, по распределению. Судя по отсутствию в творчестве писателя и намёков на православнутость, родители его были людьми сугубо светскими, и по отбытию положенного срока вернулись в Россию, когда Соловьёву было три годика. Так что детальное знание Востока он приобрёл уже позднее, когда в начале 20-х его семья оказалась в Коканде, где потом развернётся изрядная часть действия «Очарованного принца». И где начался творческий путь писателя.

А творческий его путь включал, в частности, поросячий цикл «переводов» узбекских, таджикских и киргизских «народных» песен и сказаний. Каковые были сочинены им самолично. И не только опубликованы в советской печати, но и неожиданно получили документальное подтверждение: их «оригиналы» были «обнаружены» фольклорной экспедицией в 1933 году. Так что шутники водились в то время (которое часто считают однозначно мрачным) не только среди писателей, но и среди этнографов и фольклористов.

Тем же 30-м годом датируется и гибель друга Соловьёва, Мумина Одылова, которому будет потом посвящена Повесть о Ходже Насреддине:

Памяти моего незабвенного друга Мумина Адилова, погибшего 18 апреля 1930 года в горном кишлаке Нанай от подлой вражеской пули, посвящаю, благоговея перед его чистой памятью, эту книгу.

В нем были многие и многие черты Ходжи Насреддина — беззаветная любовь к народу, смелость, честное лукавство и благородная хитрость, — и когда я писал эту книгу, не один раз мне казалось в ночной тишине, что его тень стоит за моим креслом и направляет моё перо.

Он похоронен в Канибадаме. Я посетил недавно его могилу; дети играли вокруг холма, поросшего весенней травой и цветами, а он спал вечным сном и не ответил на призывы моего сердца…

Калмановский в статье по указанной ссылке считает, что образ Мумина Одылова — также очередная мистификация — для пущей связи с современностью. Обосновывая это тем, что никаких документальных записей о его существовании обнаружено не было. Однако то же самое можно сказать и о 99% жителей тогдашнего Туркестана — с ЗГСасами в то время там были напряги. А вот указание точных географических названий — весомое свидетельство реальности существования Мумина Одылова.

Конечно, можно было бы допустить, что и Нанай (Узбекистан, где есть два кишлака с таким названием, имеется ввиду, скорее всего, тот, что находится на ферганских склонах Чаткала), и Канибадам (Таджикистан, ближе к Ходженту aka Ленинабаду) упомянуты автором пущего реализьму придания для. Только вот оценить этот реализм могли только те, кто знал: мусульманин должен быть похоронен на родине и по возможности до захода солнца — расстояние между Нанаем и Канибадамом в принципе такую возможность допускало. А вот то, что понимающих это среди читателей было много — мало вероятно.

И потом, одно дело — развлекаться по адресу батыра Ленина, и совсем другое — изобретать образ погибшего друга. Думаю, все читавшие Повесть, согласятся: Соловьёв на такие «шуточки» способен не был…

Что ещё остаётся добавить? «Возмутитель спокойствия» был издан в 1940 году, а первая его экранизация датируется военным 1943-м. В это время Соловьёв был военным корреспондентом на Черноморском флоте. Судя по боевым наградам (Орден Отечественной войны I степени и медаль «За оборону Севастополя») — был из тех военкорров, которые прошли

С лейкой и блокнотом,
А то и с пулемётом
Сквозь огонь и стужу.

А в 1946 году на экраны вышел фильм по ещё несуществующей книге — «Похождения Насреддина», в котором Леонид Соловьёв (вместе с Виктором Витковским) выступает в качестве сценариста. И опять фильм выходит без автора — он под арестом на основании показаний арестованных ранее коллег-писателей, в которых содержались примеры его антисоветских высказываний. В 1947 году Особым Совещанием при НКВД осуждён на 10 лет, отбывал наказание в Дубравлаге (Мордовия), освобождён по амнистии в 1954.

Однако в промежутке между осуждением и амнистией, по договору с начальником лагеря, успел написать вторую часть Повести — «Очарованного принца». За что даже получил гонорар — освобождение от так называемых общих работ, на которых выжить было практически невозможно. Обе части были изданы под одной обложкой (той самой, что приведена в качестве иллюстрации к этому очерку) в 1956 году. И именно в ней появляется посвящение Мумину Одылову…

Книжная Седьмица, день третий: Наследник из Калькутты

Первые две книги седьмицы, и Исландские саги, и Повесть о Ходже Насреддине — мои самые любимые, которые со мной всю сознатиельную жизнь, которые я перечитывал и перечитываю постоянно. Но у меня есть и просто очень любимые книги, правда, их не так много, всего около тридцати. И о некоторых из них будет говориться в оставшиеся пять дней. Не в порядке «любимости», а в произвольном — как они вспоминаются по ассоциации. А по ассоциации с книгой второго дня мне вспомнилась та, рассказ о которой и составил день третий. Почему — скажу чуть позже. А пока вот она:

Роберт Штильмарк, Наследник из Калькутты. Год издания не указываю — напечатанная впервые в 1958 году, она переиздавалась многократно. Разговор о чём тоже впереди. Но одно из не очень давних изданий выглядит так:

Это лучший приключенческий роман всех времён и народов, ибо представляет собой квинтэссенцию жанра. В нём под одной обложкой есть всё, что когда-либо составляло сюжеты приключенческой литературы: злобные пираты и пираты благородные, знатные идальго, ставшие разбойниками, и слуги закона, неотличимые от разбойников, английские лорды, превратившиеся в освободителей трудящихся, и записные злодеи универсального профиля, маскирующиеся под английских лордов, индейцы и дикари, рабы и работорговцы, коварные иезуиты и добрые просветители, разоблачающие их происки… Да, борцы за свободу, равенство, братство в нём тоже есть.

Перечислять амплуа всех персонажей романа можно до бесконечности — тем более что персонажей этих там без счёта. Проще сказать, что в этой книге (правда, весьма толстой) собраны все роли, когда-либо задействованные в приключенческих романах, как былых, начиная с Майна Рида и Густава Эмара, так и, на момент сочинения «Наследника», грядущих, вплоть до Артуро Перес-Реверте (рассказ о нём завершит эту седьмицу). И плюс к тому — роли, придуманные автором, такие, как буржуины и луддиты.

Под стать количеству персонажей и широта географического охвата романа: если в нём охвачены и не все материки и страны, традиционно являющиеся местом авантюр и приключений, то buono parte. Действие начинается в Индийском океане, а затем нечувствительно переносится в старую (не совсем) добрую Англию. И далее разворачивается то в Западной Африке, то в Средиземноморье между Испанией и Грецией, то в Северной Америке, то на необитаемом острове в центре Индийского океана, то на просторах Атлантики. Однако регулярно возвращается в город Бультон — вымышленный город на севере Англии, реалии которого частично списаны с Бристоля.

В общем, географические рамки романа: по широте от Аппалачей на западе до Калькутты на востоке (от неё в ретроспективе романа Наследник отплывает в Англию); по долготе — от Ирландского моря на севере до Кейптауна на юге.

Изобилие действующих лиц и мест распределяется по множеству сюжетных линий, которые возникают, ветвятся, распараллеливаются сливаются, часть из них завершается, но многие — сквозные для всего романа. И их хронологические рамки — от мирного 1768 года до революционного 1790-го.

Сюжетные линии слагаются из немерянного количества эпизодов — морских сражений, сухопутных боёв, дуэлей, мятежей, разбойных нападений, отравлений и убийств из-за угла, поисков сокровищ. Источники всего этого — как в предшествующей литературе (ведь почти всё это — сюжеты вечные), так и в фантазии автора. На наложили отчётливый отпечаток элементы его биографии, что понимаешь после знакомства с ней.

И теперь настало время сказать, почему после «Повести о Ходже Насреддине» у меня возникла ассоциация с «Наследником». Как было сказано в рассказе дня второго, вторую часть своей книги Соловьёв написал в лагере, по заказу его начальника, и за гонорар — освобождение от общих работ. Но Штильмарк написал «Наследника» почти в идентичных условиях — в лагере, по заказу, и за аналогичное авторское вознаграждение. Различие только в местоположении их площадок для творчества и личностях заказчиков. Путь же его до цугундера был таким.

Роберт Александрович Штильмарк родился в 1909 году в Москве. Как пишут в его сетевых биографиях, в 1929 году закончил Высший Литературно-Художественный институт (так называемый Брюсовский). Что, однако, вызывает вопросы: институт этот существовал в 1921–1925 гг., после чего был ликвидирован. Часть его студентов доучивалась в других вузах, часть перешла на вновь организованные Высшие государственные литературные курсы.

Так что возможны варианты: либо Штильмарк доучивался в одном из «других вузов», либо на новых курсах: на них работали многие преподаватели Брюсовского института, сохранившие его традиции и учебные программы. Почему их неофициально именовали «брюсовскими». Курсы эти также просуществовали недолго и были закрыты в 1929 году в связи с самоубийством одной из студенток. Студенты, так и не успевшие их закончить, сдавали выпускные экзамены уже в МГУ. Вполне возможно, что в их числе был и Штильмарк. Однако в списке известных выпускников «брюсовских курсов» его фамилии нет. Впрочем, понятие «известности» весьма субъективно, и источник (в частности, авторы соответствующей статьи в Википедии) не сочли Штильмарка достойным быть в одном ряду с Арсением Тарковским, Даниилом Андреевым и Юрием Домбровским.

Так или иначе, Штильмарк высшее образование где-то получил. И — очень неслабое, судя по его дальнейшему послужному списку: он работает во Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей (ВОКС), затем журналистом-международником и редактором в ТАСС и перворазрядных газетах и журналах, а затем, вплоть до Войны, преподавал иностранные языки в Военно-инженерной академии им. Куйбышева (ныне инженерный факультет Общевойсковой академии ВС РФ).

Во время войны служил зам. командира разведроты, был тяжело ранен в 1942 году под Ленинградом, после этого в 1943 году закончил Ленинградское военно-топографическое училище и служил в Военно-топографическом управлении Генштаба. Награждён Орденом Отечественной войны I степени и Орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «За оборону Ленинграда».

Тем не менее, буквально за месяц до окончания войны Штильмарка арестовывают по обвинению в контрреволюционной агитации, получил 10 лет, отбывал срок сначала в Республике Коми, затем в системе Енисейстоя. Это был такой же комбинат особого типа, как всем известный, благодаря «Территории» Куваева, Дальстрой. Однако у Енисейстроя была своя традиция — целевое использование труда заключённых, в соответствие с их профессиональной подготовкой. Именно там родилась знаменитая среди геологов старшего поколения присказка:

Если посадят — работой по специальности обеспечат.

Так что и Штильмарка в лагере в конце концов пристроили по специальности, правда, второй — не журналистом-международником, а в топографическую службу. Правда, перед этим пришлось побывать и на общих работах, но, видимо, не очень долго. Потому что он получил заказ — сочинить роман. Так был написан «Наследник из Калькутты». А заказчиком был лагерный нарядчик, з/к Василевский.

Детективная история создания «Наследника», его первой публикации и установления авторства была подробно изложена дочерью писателя, Е.Р. Штильмарк-Володкевич. И напечатана в качестве послесловия к одному из многочисленных посмертных изданий романа, а ныне широко растиражирована в сети. Так что пересказывать её не буду. Добавлю только несколько слов к биографии автора и хронологии из даний «Наследника».

Штильмарк был освобождён по амнистии в 1953 году, но ещё два года оставался на поселении и проживал в Енисейске. В 1955 году реабилитируется «вчистую» и получает возможность вернуться в Москву. Роман его впервые увидел свет в 1958 году в издательстве «Детгиз» в первозданном виде, в каком он был закончен в лагере в 1951-м. И — за двумя подписями, его и Василевского. Который также к тому времени выйдя на свободу, затеял судебную разборку на счёт дележа гонорара.

Однако Штильмарк, предвидя что-то в этом духе ещё во время сочинения книги, прибёг к оригинальному приёму: в одном из абзацев главы 23-й («Охотники за леопардом») первые буквы каждого второго слова, получится фраза:

лжеписатель, вор, плагиатор

Трудно сказать, насколько повлияла эта фраза, а насколько — свидетельства освободившихся «солагерников» Штильмарка, слушавших «Наследника» в качестве лагерного романа, но, как пишет дочь писателя

Решение суда было категорическим: установить единоавторство Штильмарка и передать в Книжную палату копию решения.

Тем не менее, в периферийных издательствах, куда эта информация не добралась, роман был ещё пару раз перепечатан с «детгизовского», и за двумя подписями. По одному из таких изданий я впервые и познакомился с «Наследником» во второй половине 60-х, в Прииссыкулье. Там эта книга оказалась единственной в гостеприимно приютившем меня на несколько дней доме. Правда, тогда дочитать я её не успел — надо было уезжать. О чём жалел потом на протяжении десяти лет — величием книги я проникся даже по той половине, которую успел прочитать.

А вот о втором издании «Наследника» я в сети не нашёл никаких упоминаний. Оно вышло вскоре после первого, не позднее середины 60-х, и с предисловием автора. В котором он немного рассказывает об истории создания романа — в очень политкорректном виде: сочинялся он в условиях тайги и тундры, у дальних костров, в перерывах между трудной, но интересной работы. Однако — без единой книжки, справочника, даже без взгляда на географическую карту. Что неизбежно вызвало некоторые ошибки и неточности, для исправления которых и потребовалось второе издание. Обложка которого в сети всё-таки нашлась. Вот она:

Именно эта книга попала в мои руки лет через десять после первого, частичного знакомства с романом. И в этот раз была прочитана от корки до корки, с чувством, с толком, с расстановкой. После чего покорила меня окончательно и бесповоротно.

Книжная седьмица, день четвёртый: Потерпевшие кораблекрушение

Пиратские сюжеты составляют изрядную часть книги третьего дня и, естественно, вызывают ассоциации с книгами пиратской тематики вообще. Самая известная из которых — безусловно, «Остров сокровищь» Роберта Луиса Стивенсона. Однако, кроме неё, старина Лу написал много хороших книжек (собственно, плохих мне у него не попадалось), том числе и с «пиратскими» элементами. Однако, вне зависимости от жанра, лучшее из всего им написанного:

Р.Л. Стивенсон, Л.Осборн, Потерпевшие кораблекрушение

С этой книгой, как и с «Наследником», также связана история о соавторстве (однако противоположно ориентированная). Как легко заметить, на картинке дана обложка английского издания романа, на которой указаны две фамилии — самого , Стивенсона и его пасынка, Ллойда Осборна. Именно в таком виде в 1892 году вышло в свет 1-е английское издание. За двумя подписями, видимо, был издан и первый русский перевод книги (1896 год). Во всяком случае, в одном из последующих дореволюционных изданий, 1903 года, на обложке — две фамилии:

Кроме того, Осборн числится соавтором «Острова сокровищ» и некоторых других романов. Однако его имени не найти и на титулах ни одного другого советского или постсоветского перевода книг Стивенсона. За единственным исключением, о котором скажу чуть позже.

Существуют различные мнения о том, насколько реально было соучастие Осборна в написании романов, ныне выходящих под одной фамилией. Есть мнение (и не только моё), что он вписывал своего пасынка на случай своей внезапной смерти — какая-то лёгочная хворь (последствие перенесённого в три года круппа) преследовала его всю жизнь. Горорары Стивенсона были основным источником средств к существованию его семьи, и при наследовании обычным порядком получение их могло очень сильно затянуться (подробнее на эту тему я некогда писал).

Однако как раз относительно «Потерпевших кораблекрушение» есть свидетельства, что эта книга была действительно написана Стивенсоном и Осборном совместно. Правда, до первоистоника докопаться мне не удалось.

Более иная история с другим произведением, также часто приписываемым у нас одному Стивенсону — «Жизнь на Самоа». Которая именно и описывает жизно семьи Стивенсона на острове Уполу этого архипелага. Она впервые была издана аж в 50-х годах прошлого века, и на обложке её — две фамилии: Фанни Стивенсон (жены писателя) и самого Стивенсона.

И это более чем справедливо. В основу этой книги легли самоанский дневник Фанни Осборн, обнаруженные в 1952 году американским писателем и литературоведом Чарлзом Найдером в Доме-музеей Стивенсона (Монтерей, Калифорния): по легенде, в этом доме Луис и Фанни жили в 1879 году, накануне своей свадьбы. И дневник Фанни был передан туда в 1949 году её наследниками. Которые не поленились замазать чернилами некоторые места. Что, вместе с неразборчивостю записей и плохой их сохранностью, потребовало очень кропотливой работы по их расшифровке.

Эта работа также была выполнена Найдером, который и привёл рукопись к виду, пригодному для издания. Кроме того, он дополнил лневник другими материалами — отрывком из публицистической книги Стивенсона «Примечание к истории: восемь лет волнений на Самоа» и самоанскими письмами его другу Сидни Колвину. И в результате книга была издана под двумя фамилиями. Кстати, и на обложке первого русского перевода книги (1969) можно видеть имена Фанни Стивенсон и старины Лу:

Но к настоящему времени об этом, кажется, прочно забыли — во всех сетевых библиотеках, в которых я её видел, «Жизнь на Самоа» приписывается одному Стивенсону.

Однако вернёмся к «Потерпевшим кораблекрушение» — хотя они и были написаны на Самоа, действие их разворачивается во многих других местах, но только не там. Роман представляет собой жизнеописание главного героя, Лаудена Додда, изрядно поколесившего по свету. Чтобы дать представление о сюжете тем, кому прочитать этот роман пока не посчастливилось — приведу довольно длинную цитату из вступления. Приведённый ниже диалог происходит в клубе Таиохаэ — французской столице французских Маркизских островов. В нём участвуют местные обитатели и прибывший туда Лауден:

Начавшаяся перепалка заставила Лаудена, который больше всего на свете ценил мир и спокойствие, поспешно вмешался в разговор.
— Как ни странно, — сказал он, — но мне на своём веку пришлось испробовать все эти способы добывания хлеба насущного.
— Вы имели самородок найти? — жадно спросил немец, изъяснявшийся на ломаном языке.
— Нет, — ответил Лауден. — Я занимался всякими глупостями, но всё-таки не золотоискательством. Любой дурости есть предел.
— Ну, а контрабандной торговлей опиумом вы занимались? — поинтересовался кто-то ещё.
— Занимался, — ответил Лауден.
— Выгодное дело?
— Ещё какое!
— И покупали разбившийся корабль?
— Да, сэр, — ответил Лауден.
— Ну, и что из этого вышло?
— Видите ли, этот корабль был особого сорта, — объяснил Лауден. — По чести говоря, я бы никому не советовал заниматься этим видом деятельности.
— А что, его разбило в щепы на мели?
— Вернее будет сказать, что из-за него на мели оказался я, — заметил Лауден. — Не сумел преодолеть трудностей.
— А шантажом занимались? — осведомился Хэвенс.
— Само собой разумеется! — кивнул Лауден.
— Выгодное дело?
— Видите ли, я человек невезучий. А так, наверное, выгодное.
— Вы узнали чью-нибудь тайну? — спросил уроженец Глазго.
— Великую, как этот океан.
— Тайну богача?
— Не знаю, что вы называете богачом, но эти острова он мог бы купить и не заметить, во что они ему обошлись.
— Ну, так за чем же дело стало? Вы не могли его разыскать?
— Да, на это потребовалось время, но в конце концов я загнал его в угол и…
— И что?
— Всё полетело вверх тормашками. Я стал его лучшим другом.

А затем, в гостях у своего друга, Лауден рассказывает ему историю своей жизни. В которой было действительно всё перечисленное. И не только — собственно роман начинается с обучения Лаудена в коммерческую академию выдуманного штата Маскегон. В дни перестройки и раннего капитализма я лчень любил перечитывать эту часть — сохраняет актуальность этот текст и сейчас. Как сказал Лауден

…хуже этой академии была, пожалуй, только та, где Оливер познакомился с Чарли Бейтсом.

Далее действие, транзитом через Шотландию, переносится в Париж, где Лауден пытается обучаться на скульптора, затем — в Калифорнию, где он участвует в сомнительных комбинациях своего друга Джима, своего рода Остапа Бендера местного значения. Которые завершаются покупкой с аукциона судна, потерпевшего крушения у атолла Мидуэй (возле Гавайев). И отправляется туда для окучивания своей покупки. Где и разворачиваются события, упомянутые в цитате.

Ко всем этим приключениям примешивается детективный сюжет — тайна команды потерпевшего крушение судна, которую Лауден пытается разгадывать. Пока не признаёт:

На этом кончились мои открытия. Я не узнал ничего нового, пока не узнал всего. Теперь моему читателю известны все факты. Окажется ли он более проницательным, чем я, или, подобно мне, признает, что не в силах найти им объяснения?

Больше я о сюжете книги не скажу ничего — читатель действительно может проверить свои детективные способности, данных для этого у него достаточно. А для нас же это повод перейти к дню пятому, в котором будет рассказываться уже о действительно детективе, хотя и не совсем обычном.

Книжная седьмица, день пятый: Всё тот же страх

Книга, обсуждаемая в День четвёртый, содержит отчётливую детективную линию. И потому по ассоциации следующий день мне показалось резонным рассказать о моём любимом детективе. Хотя это не тот жанр, даже лучших представителей которого будешь перечитывать регулярно. Всем известно рассуждение об одном из самых страшных разочарований: открыть роман Агаты Кристи в самолёте, совершающем многочасовой перелёт — и с ужасом обнаружить, что ты его читал.

Тем не менее, некоторые детективы таки можно перечитывать. Об одном из них и пойдёт речь в День пятый. Но сначала — несколько слов о том, что я считаю настоящим детективом. Не в смысле качества — а в смысле соответствия жанру. Потому что часть того, что называют детективами, таковыми не являются: это бытовые или приключенческие романы с кримнальной подоплёкой. А то и просто боевики с мордобоем и мочиловом.

Название жанра производится от латинского слова detectio или аглийского detect, что применительно к преступлению переводится как раскрытие или расследование. И действительно, расследование — стержень сюжета детективного романа или рассказа. Однако самого по себе расследования мало. Что можно видеть на примере писателей, которых причисляют к признанным классикам жанра, можно сказать, «детективщиками в законе» — Артура Конана Дойла и Жоржа Сименона.

Так, во всех романах Сименона, именуемых детективным (а у него много произведений и в других жанрах, от психологического до бульварного), его герой, комиссар Мегрэ, действительно расследует какое-нибудь преступление, однако читатель лишь наблюдает за процессом, не имея данных для собственных умозаключений. И в конце концов обычно узнаёт, что преступник появляется откуда-то «со стороны», подобно богу из машины древнеримских греков.

У сэра Артура, в большинстве его детективных рассказов и романов, читатель также лишён возможности самостоятельного расследования — для этого ему опять таки не хватает первичного материала, который Шерлок Холмс извлекает по ходу действия. К тому же представляемые ему автором данные бывают ошибочными (типичный пример — «Пестрая лента»). А в ряде его рассказов вррбще не описано никакого расследования (оно остаётся за кадром), и они сводятся к сплошному action’у, как в «Последнем деле» или «Пустом доме».

Нет, у сэра Артура есть, конечно, и «настоящие» (в моём понимании) детективы. Однако парадоксально, что самый «настоящий» его детектив к детективам никто не относит — об этом будет говориться в День шестой.

В детективе же в узком смысле слова читатель не наблюдает за действиями гениального сыщика как бы со стороны: он сразу (или по крайней мере достаточно рано) получает все данные, необходимые для собственного, параллельного, расследования.

Книги такого типа обычно называют аналитическими детективами. Я этот термин не люблю: во-первых, длинный, во-вторых, они не столько аналитические, сколько синтетические. Ибо основаны, вопреки Шерлоку Холмсу, не на дедуцкции, а как раз наоборот — на индукции. То есть — обобщении эмпирических наблюдений.

Отступление: долгое время я предполагал, что сэр Артур, в бытность свою студентом, прогуливал лекции по логике, уделяя больше времени боксу и фехтованию, нежели академическим премудростям. И в результает дедукцию с индукцией просто путал. Однако со временем пришёл к выводу, что откровенно издевался над своим героем, приписывая ему фантастическое невежество во многих областях знаний.

Однако вернёмся к «аналитическому» детективу — далее я буду называть его детективом просто (для прочих жанров с криминальной составляющей названия ещё не придуманы). Произведений в этом жанре на фоне изобилия «общекрминального чтива» (никакого негатива при этом не подразумевается) не так уж и много. Это, например, несколько романов Гастона Леру (из переводившися «Тайна жёлтой комнаты» и «Духи чёрной дамы»), многие романы Агаты Кристи (но далеко не все). И в первую очередь — почти всё творчество Джона Диксона Карра (за исключением теоретических работ по «детективоведению»). И об одном из примеров его творчества будет разговор в День пятый.

Правда, на мой взгляд, Карр — интегрально лучший детективщик за всю историю жанра, и выделить особо из примерно сотни написанных им романов очень не легко. Почему я считаю его лучшим? Причин — две.

Первая — он автор детективов par excellence (что в данном случае можно перевести как в превосходной степени). В подавляющем большинстве своих романов он даёт читателю полный набор данных — и при должной внимательности и сообразительности читатель может найти решение задач сам, не дожидаясь выводов гениального сыщика. Дэвид Гарт, герой романа «Ведьма отлива», преуспевающий врач, втихую сочиняющий детективные романы (и издающий их под псевдонимом), так определяеит своё занятие:

Это упражнение на изобретательность, игра, которую вы, глава за главой, ведете против сообразительного читателя.

В этой фразе, выражающей, безусловно, мнение автора, содержится квинтэссенция детектива. Она предваряется объяснением, почему герой это делает:

Я занимаюсь этим… потому что это доставляет мне удовольствие. Хотелось бы только надеяться, что читатели получают хотя бы десятую долю того наслаждения, которое это дело доставляет мне.

Впрочем, для Карра, в отличие от его героя, который, будучи

…самым крупным специалистом (что бы под этим ни подразумевалось, как часто язвил Гарт) в области практической неврологии с Харли-стрит

говорит, что «деньги мне не нужны», сочинение детективов было и способом снискания хлеба насущного. И, насколько можно судить по его биографии, способом успешным.

Вторая причина моей любви к Карру — написав, как уже сказано, под сотню романов (под несколькими псевдонимами), Карр умудрился ни разу не повториться в сюжетах. А ведь этим грешили и кавалерствующая дама Агафья, и сэр Артур (не говоря уже о их современных последышах, клепающих «детективы» кубометрами складских залежей и погонными метрами на полках книжных магазинов).

Тем не менее, один из романов Карра я бы выделил из общего ряда отличных детективов:

Джон Диксон Карр, Всё тот же страх.

Он был опубликован в 1956 году под псевдонимом Карр Диксон. В русских переврдах, однако, всегда даётся под собственной фамилией автора, и более известен под названием Тот же самый страх. Которое, однако, кажется мне корявым:

Причин, почему для Книжной Седьмицы я выбрал именно этот роман, несколько. Во-первых, он находится на стыке жанров. Это не чистый детектив, как большинство произведений Карра, хотя эта линия в романе имеется — со всей обычной для автора атрибутикой, включая полный набор данных, необходимых для «читательского расследования».

Однако роман этот с полным основанием можно отнести к тому жанру, который нынче называют «книгами про попаданцев». Собственно, это и есть основкая сюжетная линия: главный герой, профессиональный боксёр, и его девушка попадают из современности (времени сочинения) в Англию Эпохи Регентства (1785—1830). Так что «попаданство» — вторая особенность романа.

В Эпоху Регентства страной правил, вследствие помешательства короля Георга III, его сын и наследник. принц Уильям, будущий король Георг IV. Это была эпоха таких колоритных личностей, как политики Питт-младший и Фокс, драматург Ричард Бринсли Шеридан (у нас известен по пьесам «Дуэнья» и «Школа злословия»), ряда других писателей, светских щеголей и благородных головорезов. Некоторые из которых, включая принца-регента не просто упоминаются, но и играют важные роли в сюжете. И этим определяется вторая особенность романа — его историчность и сопутствующее ей тщательное описание той эпохи,

Наши попаданцы претерпевают там множество приключений и опасностей. В частности, и связанных с расследованием убийства, но не сводящихся к нему, что обуславливает исключительную динамичность сюжета. А в конце концов возвращаются в своё время, где благополучно разрешается коллизия, связанная… но дальше молчу, чтобы не портить удовольствие потенциальному читателю.

Сказанное, повторяю, не означает, что остальные романы Карра хуже: для любителя детектива (в понимании Кара и автора этих строк) прочтения заслуживают абсолютно всё, что вышло из под его пера. Просто «Всё тот же страх» — самый необычный из его романов. И один из самых необычных детективов вообще. Впрочем, наша Книжная седьмица завершится в День седьмой другим примером «необычного» детектива.

Книжная седьмица, день шестой: Родни Стоун

Как говорилось в Дне пятом, хотя сэр Артур Конан Дойл и считается признанным классиком детективного жанра, среди его произведений о Шерлоке Холмсе настоящих детективов, в определении Дж. Д. Карра, почти нет. Но одно из его сочинений, которые к детективам обычно не относят. представляет собой стопроцентный детектив в узком смысле слова.

Это — Родни Стоун. Этот роман у нас традиционно включается во все собрания сочинений сэра Артура (начиная с «чёрного» восьмитомника из библиотеки «Огонька» 1966 года). Однако время от времени выходит и отдельной книжкой:

Родни Стоун сэра Артура — своего рода прототип романа Карра из Дня пятого. Правда, ни малейших «попаданцев» в ней не обнаруживается. Но, с одной стороны, это исторический роман из всё той же Эпохи Регентства — того её отрезка, к которому относится начало Бонапартовых войн. И в нём появляются имена тех же лиц, что и в романе Карра — сам принц-регент Уильям, политик Фокс, джентльмен-бандит сэр Джон Лейд, к которым присоединяются адмирал Нельсон и «денди лондонский» Браммел. Однако роли всех этих персон — эпизодические, а ряд исторических имён в романе только упоминается.

С другой стороны, это книжка про английский бокс того времени. И упоминаемые в ней профессиональные боксёры — лица не менее исторические, нежели принц Уильям или адмирал Нельсон. Среди них:

Джон Джексон (1769–1845), прозванный Джентльменом за изысканные манеры и безупречную репутацию, Байрон называл его Императором кулачного боя:

Джем Белчер (1781–1811), которого называли Наполеона ринга; свой бой за чемпионский титул в тяжёлом весе (1800 год) он выиграл, потянув на весах всего 152 фунта (69 кг):

Даниэль Мендоса (1764–1836), выступавший на ринге под именем Еврей Мендоса; во время Великой Французской революции в английской прессе имя Мендосы занимало первые полосы газет, перед репортажами о революционных событиях:

Сэмьюэл Элиас (1775–1816), вошедший в историю бокса как Голландец Сэм (Dutch Sam), при весе 130-134 фунтов (около 59–61 кг) выступавший против признанных тяжеловесов, проведший около ста боёв и прославившийся как «отец апперкота»:

И это только те, кто играет свою роль в романе, и о которых мне удалось найти дополнительные сведения в сети. Упомянуто же имён в нём гораздо больше.

Прочитав роман, начинаешь понимать, насколько серьёзной боевой системой был английский бокс того времени, когда действовали правила, разработанные чемпионом Англии Джеком Бротоном в 1743 году. Это была «Эра голых кулаков», длившаяся до принятия правил маркиза Куинсберри, разработанных в 1847 году, но ставших официальными лишь в 1882.

Бой проводился без перчаток, разрешались удары локтями и головой, захваты и броски, удары ниже пояса. Фактически запрещалось только «бить лежачего» — падение одного из противников служило разделителем раундов, упавший мог приходить в себя в течении 30 секунд (при содействии своих секундантов). Число раундов не ограничивалось, как и время боя. Он длился до результата — до того момента, когда один из противников не мог подняться после 30 секунд «отдыха».

В повести сэра Артура «Знак четырёх» Шерлок Холмс говорит привратнику Мак-Мурдо, бывшему профессиональному боксёру:

— Я не думаю, чтобы вы забыли меня. Помните любителя-боксёра, с которым вы провели три раунда на ринге Алисона в день вашего бенефиса четыре года назад?

Действие повести почему-то упорно относят к 1888 году. Однако несколько прямых указаний этому противоречат. В самом начале повести доктор Уотсон отвергает предложенный Холмсом кокаин с такой мотивировкой:

Мой организм еще не вполне оправился после афганской кампании. И я не хочу подвергать его лишней нагрузке.

А буквально на следующей странице доктор

…сидел, покачивая больной ногой, из которой не так давно извлекли пулю, выпущенную из афганского ружья, и, хотя рана не мешала ходить, нога к перемене погоды всякий раз ныла.

Теперь вспоминаем повесть «Этюд в багровых тонах»: Уотсон был тяжело ранен во время 2-й Англо-Афганской войны (1878–1880)

… в роковом сражении при Майванде

Которое происходило 27 июля 1880 года. Затем Уотсон заболел тифом:

Несколько месяцев меня считали почти безнадёжным, а вернувшись наконец к жизни, я еле держался на ногах от слабости и истощения, и врачи решили, что меня необходимо немедля отправить в Англию. Я отплыл на военном транспорте «Оронтес» и месяц спустя сошёл на пристань в Плимуте с непоправимо подорванным здоровьем…

Правда, в первой повести Уотсон был ранен не в ногу:

Ружейная пуля угодила мне в плечо, разбила кость и задела подключичную артерию.

Однако из «Этюда» однозначно следует, что Уотсон во время Афганской кампании мог быть ранен только один раз: до Майвандской битвы он, догоняя свой полк, а потом переводясь в другой, в боевых действиях не участвовал, а после неё — уже не мог. Так что сэр Артур во время сочинения второй повести просто забыл, куда он ранил своего героя в повести первой.

Таким образом, между ранением Уотсона и временем действия «Знака четырёх» не могло пройти много времени. А последнее относится к началу 1880-х. То есть «три раунда на ринге Алисона» происходили в конце 70-х годов XIX века, когда правила Куинсберри не просто не были обязательными — а не приветствовались, судя по тому, что их ввели после несчастного случая на ринге со смертельным исходом. Так что Шерлок Холмс заведомо учился боксировать (в том числе и) по старым правилам.

И Холмс, способный выстоять три раунда против профессионала, вне зависимости от исхода боя, вовсе не нуждался в какой-то там борьбе баритсу: в роковом поединке с Мориарти у Рейхенбахского водопада (см. «Последнее дело Холмса») он вполне способен был уложить профессора если и не одной левой, то уж двумя руками точно.

Кстати, боевая система с похожим названием, бартитсу, оказывается, действительно существовала. Вот только возникла она в 1898 году, через 5 лет после публикации «Последнего дела Холмса» (1893 год). Оно ли надоумило Эдварда Бартон-Райта, создателя этого «нового искусства самозащиты», дать ему созвучное название?

В завершение же рассказа о «Родни Стоуне», возвращаюсь к третьей его сюжетной линии — детективной. Ибо, кроме всего сказанного выше, это — настоящий аналитический детектив: с того момента, как Амброз, камердинер сэра Чарлза Треджеллиса, исчезает с запятков его кареты, внимательный читатель может предугадать всё дальнейшее развитие детективной линии романа с точностью уравнений небесной механики. И потому говорить об этой линии не буду. А добавлю только, что «Родни Стоун» — просто очень хорошая книжка, в равной степени увлекательная и познавательная…

Книжная седьмица, день седьмой: Кожа для барабана

В предыдущие дни говорилось о книгах, которые я знаю и люблю давно (некоторые — очень давно). И авторы которых, если они известны, также давно покинули этот мир (а неизвестные авторы исландских саг — ещё давнее). Ныне же речь пойдёт о романе, который я заценил не так давно, как и всё остальное творчество автор, к счастью, ныне здравствующего. Что, как будет сказано в конце, по умолчанию не подразумевалось. Кстати, роман этот — ещё один пример «необычного» детектива, который был обещан в конце Дня пятого. Вот он:

Артуро Перес-Реверте, Кожа для барабана, или Севильское причастие

В чём «необычность» этого романа? Казалось бы, он принадлежит к жанру «настоящего детектива», тому, в котором сочинял Карр — то есть все исходные данные для разгадки автор читателю предоставляет. Однако я, при своём полувековом опыте чтения такого рода литературы, не смог решить эту задачу до самой последней фразы. И даже сколько-нибудь обоснованных предположений у меня не появилось — только догадки, ни одна из которых не подтвердилась.

В двух словах сюжет таков: в суперзащищённый компьютер папы Римского проникает хакер, и оставляет там сообщение о задрипанной церковке в Севилье, вокруг которой творятся всякие безобразия, в том числе с летальным исходом. Для расследования этого дела командируется эмиссар Папской курии, некто Куарт, разумеется, облечённый духовным саном.

Пока ничего из ряда вон выходящего, детективы-священники временами встречаются, начиная с незабвенного патера Брауна. Правда, если патер — индивидуальный предприниматель от следствия, то Курат чиновник для ну ооочень особых поручений, имеющий большой опыт разборок с нехорошими, по мнению римской церкви, людями. Не он ли надоумил Бэ нашего, Акунина, на создание образа Пелагии?

Куарт занимается расследованием предыдущих таинственных, в том числе и летальных, происшествий, благополучно разбирается с заведомым убийством, случившимся уже при нём (для внимательного читателя разобраться с ним тоже труда не составит), влюбляется и изменяет своему монашескому обету — но перед главной тайной, то есть вычислением личности хакера, оказывается бессильным. Как спасовал перед ней и я (а также все мои знакомые, кто эту книжку читал). Это единственный в моей практике случай с тех пор, как читал в 60-х первые по настоящие детективы тёти Агафьи (об одном из них, «необычном» и не очень известном, я со временем расскажу).

Когда тайна раскрывается, понимаешь задним числом, что задачу эту можно было бы решить — но не очень частым в детективах методом (каким — не скажу, чтобы не лишать удовольствия потенциальных читателей). Однако по ходу дела смекалки мне не хватило…

У Переса-Реверте есть и ещё один замечательный детектив, который также можно назвать необычным — «Фламандская доска»: в нём расследуется преступление, совершённое полтысячи лет назад — и расследуется в наши дни. Но о нём я говорить не буду, читатель, заинтересовавшийся творечеством автора, легко найдёт его сам.

Творчество Артуро Переса-Реверте отнюдь не ограничивается детективами. Более, того, собственно детективы занимают в нём незначительную часть. А большая — это скорее исторические романы, такие, как «Гусар», «Учитель фехтования», «Мыс Трафальгар», «День гнева», «Осада, или Шахматы со смертью», «Добрые люди». Они группируются вокруг эпози Бонаратовых войн, с единичными отклонениями в XVIII век и середину XIX. И в большинстве из них детективная составляющая тоже присутствует.

А вот самое объёмное произведение Артуро, цикл «Приключения капитана Алатристе» (на сегодняшний день включает семь романов), детективного элемента лишён. Он описывает эпоху Тридцатилетней войны, и действие его разворачивается в Испании, Фландрии, Италии, на водах Средиземного моря. Цикл этот недописан — и подозреваю, что не будет дописан никогда: экранизация его доведена до финала, битвы при Рокруа. После чего писать о неохваченном ещё временном интервале, наверное, скучновато.

Один из ранних романов Переса-Реверте — «Территория команчей». Вопреки названию, он повествует вовсе не про индейцев, а описывает будни простых военных корреспондентов. Каковым и был автор на протяжении двадцати лет, за которые успел побывать в большинстве горячих точек того времени. Дважды «пропадал без вести» и объявлялся мёртвым — в Западной Сахаре и Эритрее. В общем, тему романа знает не понаслышке…

Книжная седьмица: предварительное заключение

Как и положено, Днём седьмым и завершилась наша Седьмица в том виде. По крайней мере, в каком она была первоначально намечена обсуждением и постами на Фейсбуке: неделя любимых книжек, в день по книжке. Осталось только выразить благодарность Марине Фридман (на FB — Marina Fridman) за идею, которая для меня оказалась очень интересной и довольно плодотворной.

Однако в Седьмице этой многие из любимых книжек осталось за кадром. А ряд жанров, к которым они относятся оказался вообще не окученным. Так, не получили освещения исторический роман, фантастика в обоих её проявлениях, «научном» и «фэнтезийном», некоторые «внежанровые» произведения. Есть чем нарастить тему «необычного» детектива. Как любят вещять горячо любимые нами телерасты — оставайтесь с нами!

Продолжение Седьмицы, дополнительные дни

Как было сказано, мне стало жалко ставить точку в Седьмице на её Дне седьмом. И я решил пролонгировать «семидневку» во времени — на неопределённое количество дней дополнительных. Они будут продолжать Седьмицу произвольно.

День восьмой: Жестокий век

Собственно в Седьмице как-то так случайно образовался сильный детективный крен — в течении четырех её Дней говорилось либо о чистых детективах, либо о романах с сильной детективной составляющей. И в то же время оказался неохваченным жанр исторического романа. Хотя исторических романов я прочёл не меньше, чем детективов… нет, меньше, конечно. Хотя бы потому, что исторических романов было написано куда меньше, чем детективов, а процент хороших среди них — и того меньше, чем хороших произведений детективного жанра.

Так что проблема отбора кандидатов для выступления в дополнительном времени Седьмицы весьма проста: из тех девяти участников, которые вошли в десятку сильнейших, выбрать наисильнейшего. И меня это нимало не затрудняет. Ибо бесспорный претендент на первую ступеньку пьедестала почёта в жанре исторического романа один, вот этот:

Исай Калашников, Жестокий век
Это — описание жизненного пути того, кто вошёл в историю как Чингизхан, начиная с событий, непосредственно предшествоваших его рождению, и заканчивая реакцией на его смерть.

«Жестокий век» первоначально (середина 70-х) печатался в журнале «Байкал», в 1978 году вышел отдельной книгой:

В перестроечное и пост-советское время роман переиздавался несколько раз — но немножко поменьше, чем романы Дюма. Нынче иногда издаётся в двух книгах — в соответствии с авторским разбиением его на две части, первая из которых носит название «Гонимые», а вторая — «Гонители».

Книга эта рассказывала о том, как захудалый степной сирота, Тэмуджин, сын одного из многочисленных монгольских князьков (нойонов, багадуров и прочих мергенов), осиротев с отцовской стороны, был покинут его людьми (не забывшими прихватить и скот) и провёл детство и отрочество, вместе со своей матерью и братьями, в самой натуральной нищете. А затем, поднимаясь со ступени на ступень по социальной лестнице, стал сначала предводителем группировки таких же изгоев, затем ханом не самого значительного из многочисленных монгольских народов, и в конце концов — неким Чингизханом, власть которого была безбрежна, как море (или, возможно, как небо — одним из этих вариантов можно примерно интерпретировать его титул), и Покорителем Вселенной.

В общих чертах эта история известна всем, кто хоть чуть-чуть интересуется историей, и описана многократно, как в исторической литературе, так и в литературе художественно, а также на грани между ними. Уникальность же романа определяется двумя моментами. Первый — историческая достоверность. Книга написана с учётом всех доступных исторических источников. В первую очередь — главного из них, каковым является «Сокровенное сказание», известное также как «Тайная история монголов».

Само по себе «Сокровенное сказание» — сочинение очень интересное. Оно написано около 1240 года монголом, во-первых, явно современником и участником событий, во-вторых, «особой, приближённой к императору». То есть лицом информированным не только относительно внешней стороны событий, но и закадровой.

Неоднократно высказывалось предположение, что автором «Сокровенного сказания» является Шихи-Кутах. Биография его очень примечательна. В 1202 году Тэмуджин учинил резню полонённых после битвы татар — официально в отмщение за своего отца, якобы злодейски ими убиенного. Чего, по всеобщему мнению нынешних историков, не могло быть, потому что не могло быть никогда, причина явно крылась в другом. Но резня была поголовная — убивали всех мужчин и мальчиков, голова которых достигала тележной оси.

Поначалу Тэмуджин хотел и женщин, девочек и девушек перерезать. Но самый большой бабник из его войска, родной брат Хасар, обнаружил, что среди татарок много красавиц. И упросил брата пощадить их.

В общем, в наши дни это назвали бы геноцидом или холокостом. Правда, в распоряжении Тэмуджина не было ни пулемётов, ни газовых камер, ни прочих высокотехнологичных целевых инструментов. Да и полонённые татары, хоть и обезоруженные, активно сопротивлялись. Так что попытка геноцида татар оказалась не очень эффективной: истребить их поголовно не удалось.

Потом татары, в составе монгольского войска, участвовали во всех его походах, в результате чего разнесли свой этноним от Сибири до Европы. Хотя сами полностью ассимилировались с остальными монголами. Да, для определённости на всякий случай напомню: татары, упоминаемые в связи с Тэмуджиновыми войнами и более ранними событиями, к современным татарам никакого отношения не имеют — ни казанским, ни крымским, ни астраханским, ни всем остальным. Это был один из монголоязычных народов, проживавший на территории современной Внутренней Монголии. По причине своей многочисленности и воинственности они постоянно претендовали на гегемонию в степи — и в этом, вероятно, была причина геноцида, устроенного Тэмуджином.

Так вот, во время резни Оэлун, матушка Тэмуджина (которую этот гуманист, как ни странно, глубоко чтил) взяла под защиту одного татарчонка, видимо, переросшего тележную ось и потому подлежащего усекновению. А потом усыновила его и воспитала как родного сына. Это и был Шихи-Кутах.

Повзрослев, он стал знатоком монгольских законов, уже Чингизханом назначен судьёй, а затем сопровождал Покорителя Вселенной во всех его походах, а однажды даже самостоятельно командовал воинским соединением. Правда, неудачно — был разбит Джелал-ад-Дином в знаменитой битве при Перване (1221 год).

Чем, впрочем, гнева повелителя не вызвал — тот продолжал использовать его на гражданском поприще: будучи судьёй и хранителем Ясы, Шихи-Кутах занимал чуть ли не самую высшую должность в Монгольской империи. То есть был очень информированным человеком. И если он действительно был автором «Сокровенного сказания» — сомневаться в достоверности оного не приходится. Ибо во время его сочинения были живы (и пользовались влиянием) многие участники событий. Которые не преминули бы уличить автора в передёргивании фактов, буде таковое обнаружилось.

Впрочем, в «Жестоком веке» были использованы и труды мусульманских историков — например, компиляция Рашид-ад-Дина (1247–1318). В отличие от Шихи-Кутаха, он современником и тем более участником событий не был. Однако, занимая в течении двадцати лет одну из высших должностей в государстве Ильханов (монгольских правителей Ирана), имел доступ ко всем официальным (и не очень) документам предшествующего времени. На которые и опирался при изложении его истории.

Таков базис романа. Кстати, все события, о которых говорилось до сих пор, подробно в нём описаны. А поскольку главные его источники можно считать достоверными (с поправкой на время и литературные условности) — то и «Жестокий век» с фактографической стороны исторически достоверен не менее.

Согласившись с этим, можно перейти ко второму моменту, определяющему уникальность сочинения Калашникова. Это удивительная психологическая достоверность поведения «действующих лиц» исторической драмы. Читая роман, как-будто своими глазами наблюдаешь эволюцию личности Тэмуджина, его превращения из гонимого в гонителя. Перелом приходится на момент провозглашения его Чингизханом.

Столь же убедительна мотивировка поведения Джамухи — осиротевшего, как и Тэмуджин, сына предводителя одного из мелких монгольских племён. Правда, судьбы их пересекаются раньше — во время беззаботного детства, когда они становятся друзьями. Потом жизнь раскидала их — вновь Тэмуджин и Джамуха встречаются уже взрослыми парнями, стоящими во главе собственных группировок. Детская дружба возобновляется — и, казалось бы усиливается: друзья становятся побратимами, затем товарищами по оружию. А после цепи неслучайных случайностей — заклятыми врагами. И это не просто убедительно написано — увы, многие из нас могут вспомнить похожие случаи из собственной жизни…

Интересно сравнить мотивацию Джамухи в романе Калашникова и в сочинении Льва Гумилёва «В поисках вымышленного царства», большая часть которого посвещена той же эпохе. Предвижу вопрос — как можно сравнивать какой-то роман, пусть даже и исторический, с исторической монографией. Однако вопрос этот обусловлен недоразумением: почему-то считается, что Гумилёв писал научные монографии.

У меня же со времён прочтения «Степной трилогии» (а я впервые прочитал её примерно тогда же, когда и журнальный вариант «Жестокого века» — в середине 70-х) сложилось убеждение, что это — некий, неизвестный мне, жанр беллетристики. Сейчас я понимаю, что нынче этот жанр назвали бы фэнтези, но тогда я такого слова не знал. Как не знал и того, что я не был оригинален: как фэнтези книгу «В поисках вымышленного царства» сразу по выходе в свет квалифицировал и выдающийся польский историк Древней Руси Анджей Поппэ.

Однако есть в этом фэнтези и ещё один элемент — то, что часто называют детективным. Хотя ещё в основное время Седьмицы, в День пятый, я попробовал определить, что такое настоящий детектив. Жанр же элемента «Вымышленного царства», связанного с именем Джамухи — это шпионский боевик (или, скорее, триллер, ибо пробирает до дрожи).

Согласно версии Гумилёва, Джамуха выполнял, из чисто дружеских побуждений, для Тэмуджина роль Штирлица: ссора побратимов — инсценировка, дабы Джамуха-агент смог внедриться в ряды противников Тэмуджина и даже возглавить их. После чего он мог бы не только информировать побратима о коварных замыслах противника, но и принимать прямо вредительские решения — например, после битвы в Ущелье дзеренов или сражения с найманами Буюрук-хана.

Обоснование Гумилёвым своей версии — безупречно логически, но абсолютно невероятно психологически. Понимал ли он это? Мне кажется, что понимал. И вообще, можно предположить, что версия Джамухи-агента — это проявление своеобразного юмора старого лагерника, дважды сидевшего за всяческую антисоветскую деятельность.

Так что знакомство с историей Монгольской империи лучше начинать с романа Калашникова, нежели с книжек более иных авторов, даже тех, которые претендуют на историчность в собственном смысле — претензии эти далеко не всегда обоснованы. В частности, ни одна из прочитанных мной переводных книжек настолько не произвели на меня впечатление, что я ни одну не запомнил: все они оставляли желать лучшего как с научной, так и с литературной стороны. А в процессе чтения одной переводной книжки просто упал пацтуло и ржунимагал. Оказывается, Джамуха был нетрадиционно ориентирован и домогался Тэмуджена, бывшего убеждённым натуралом. Что и послужило причиной их ссоры, а в конечном счёте и войны. Ну чем не старина Зиги Фрейд?

А вот что было бы хорошим дополнением к роману Калашникова — это книга Александра Доманина «Монгольская империя Чингизидов. Чингисхан и его преемники».

А как же «Чингизхан» Василия Яна? — спросите вы меня. Я читал её очень давно, и настолько к ней привык, что прочтение её в детском возрасте казалось мне тогда само собой разумеющимся для любого школьника, не чуждого интереса к истории. И не только казалось, но в мои школьные годы так и было. Если нынче это не так — не знаю, стоит ли восполнять пробел в образовании, или сразу обратиться к Калашникову.

Разговор о «Жестоком веке» в первом приближении закончен (потому что в приближении втором о нём можно говорить очень долго). Осталось упомянуть, что с этим романом, как и с некоторыми другими из «основного времени» Седьмицы, связана разборка об авторстве. Нет, никто не пытался украсть у Калашникова права на роман, и сам он никого в соавторы не дописывал. Но последние годы по сети начали циркулировать слухи, что на самом деле «Жестокий век» был написан Даширабданом Батожабаем — крупнейшим бурятским прозаиком и драматургом. И по совместительству — другом Исая Калашникова. Прочитать о жизни и творчестве Батожабая можно в материале Андрея Яна Бурятский Хемингуэй.

Чем обосновывают своё мнение сторонники этой версии — распространяться не буду, любители сплетен найдут их сами. А вот категорическое опровержение — процитирую, ибо оно исходит из самого авторитетного и заинтересованного источника — Лхамасу Батуевны, вдовы Батожабая:

Нет конечно! Все писал сам Исай. Тоже не спал сутками, собирал годами материал. А Даширабдан помогал советами, консультировал. Они же были с Даширабданом большие друзья. Муж сам признавался, что ему бы и не дали писать о Чингисхане, обвинили бы в панмонголизме, – вспоминает Лхамасу Батуевна. – Мы с вдовой Калашникова так расстроились, когда узнали, что об этом слухе пишут. В этом, как его? Интернете.

Думаю, этого достаточно для того, чтобы непредубеждённый писатель не верил бы слухам. А вот поместить портреты обоих друзей здесь уместно:

Слева — Исай Калистратович Калашников (1931–1980), справа — Даширабдан Одбоевич Батожабай (1921–1977).

День девятый: Круг Земной

«Круг Земной» — одна из Королевских саг, о которых упоминалось в День первый. Самая известная, самая полная и, рискну добавить, самая лучшая. Правда, название её — чисто условное, и дано в Новое время по первым словам первой из входящих в неё саг — Heim skringla:

В современных изданиях Хеймскринглы (мне привычней такое её название), и не только русских, на титуле указывается и имя автора — Снорри Стурлусон. Но это имя ещё более условно, чем название. Ибо основано на утверждениях двух норвежцев, которые в XVI веке перевели Хеймскринглу на датский язык — Лауренца Ханссёна и Педера Клауссёна. Однако откуда они почерпнули эту информацию — неизвестно. И, соответственно, неизвестна и степень её достоверности.

Однако сам по себе Снорри был личностью весьма примечательной и заслуживает того, чтобы о нём сказать несколько слов. Тем более, что сведений о его жизни имеется достаточно — он много раз упоминается в «Саге об исландцах» (одной из составных частей свода, именуемого «Сагой о Стурлунгах»), и неоднократно — в «Саге о короле Хаконе». Автором обеих саг, кстати, был (и это считается достоверно установленным) племянник Снорри, Стурла Тордарсон (1214–1284).

Снорри родился (традиционная датировка — 1178 или 1179 год) в семье Стурлы из Хвамма, основоположника рода Стурлунгов. Того самого, который дал имя целой эпохе в истории средневековой Исландии, охватывающей период с начала XIII века до утраты Исландией независимости (1262 год). И Снорри был одним из центральных персонажей этой эпохи.

Снорри дважды (в 1215–1218 и в 1222–1231) был законоговорителем — высшим «магистратом» Исландии, не имевшим, впрочем, никакой реальной власти, кроме личного влияния. Которое основывалось на связях — как горизонтальных, в том числе родственных, так и вертикальных — количестве зависимых людей. Ну и на бабле, разумеется…

И с тем, и с другим у Снорри был полный порядок. С горизонтальными связями — благодаря принадлежности к влиятельному роду и воспитанию у Йона Лофтсона, потомка норвежских королей. С баблом — сложнее. От отца он, видимо, не унаследовал ничего: после смерти Стурлы Старого (в 1183 году — Снорри было тогда не больше 5 лет) его вдова потратила сыновью долю наследства. Став взрослым, Снорри быстро поправил своё финансовое положение. Во-первых, не исключено, что он получил какое-то движимое имущество в наследство от своего воспитателя Йона, умершего в 1197 году.

Во-вторых, он удачно женился на деньгах, точнее, на недвижимости, женившись в 1199 году на некоей Хердис Берсадоттир, получив за ней хутор Борг. Расставшись с ней и перебравшись на хутор Рейкьяхольт, он «вступил в союз на половинных началах» с одной очень богатой вдовой, в источниках не названной. В результате у него «стало тогда много больше богатства, чем у кого-либо другого в Исландии».

Ну а богатство обеспечивало Снорри и связи вертикальные: в ежегодных поездках на альтинг его сопровождают сотни людей. А однажды — 80 норвежцев в полном вооружении, то есть наёмных бойцов и телохранителей. Опираясь на эту кодлу, Снорри ввязывается во все конфликты эпохи (а часто и провоцирует их), как с соперничающими группировками (главная из них возглавлялась Гицуром Торвальдссоном), так и с собственной роднёй, в частности, по линии родного брата Сигхвата. Правда, лично в боестолкновениях почти не участвует, предпочитая действовать чужими руками. А единственный раз, когда участия в мочилове избежать не удалось (в столкновении с племянником Стурлой Сигхватсоном из-за очередной «богатой вдовушки» и её добра) — воинской доблести не проявил, был разбит и спасался бегством.

Снорри дважды побывал в Норвегии — в 1218–1220 и в 1237–1239 году. В первый свой приезд он обретался при ярле Скуле, фактическом правителе страны при малолетнем короле Хаконе IV, получил от него звание скутильсвейна (младшее придворно-дружинное звание), а затем лендрманна (сопоставляется с графами Германии и баронами Англии).

Второе посещение Норвегии было для Снорри не столь удачным. Король Хакон в это время достиг уже более чем зрелого возраста (родился в 1204 году) и возжелал самостоятельности, что вылилось в вооружённый конфликт со Скуле (ставшим к тому времени герцогом). Непосредственной жертвой этого конфликта и оказался Снорри, примыкавший к группировке последнего и даже, по слухам (хотя и подвергавшимся обоснованным сомнениям), получивший от него звание ярла. Однако вслед за этим он нарушил королевское запрещение покидать Норвегию, и вернулся в Исландию.

Тем временем конфликт между Хаконом и Скуле достиг апогея. Последний провозгласил себя королём (на что имел право по своему происхождению), однако потерпел поражение и был убит. Став полновластным правителем Норвегии, Хакон припомнил неподчинение Снорри, и приказал самому своему последовательному исландскому стороннику, упомянутому выше Гицуру, доставить Снорри в Норвегию. А при невозможности сделать это — убить.

Гицур, будучи по совместительству и предводителем враждебной всем Стурлунгам группировки, с доставкой заморачиваться не стал. А в ночь на 23 сентября 1241 г. отправился с должным количеством людей в Рейкьяхольт, захватил хутор и отправил пятерых своих людей, Симона Узла, Арни Злого, Торстейна Гудинасона и ещё двоих, убить Снорри, сховавшегося в подвале дома. «Сага об исландцах» так описывает последние минуты его жизни:

Симон велел Арни, чтобы тот зарубил Снорри.
— Не надо рубить! — сказал Снорри.
— Руби! — сказал Симон.
— Не надо рубить! — сказал Снорри.
Тут Арни нанес ему смертельную рану, и вместе с Торстейном они зарубили его.

Таким образом, жизненный путь Снорри обрисован в источниках очень подробно. Помимо участия в распрях, стяжания всякого добра и интриг при норвежском дворе, в нём нашлось место и для многочисленных баб: «Сага об исландцах» говорит, что он «был непостоянен, и у него были дети и от других женщин» — кроме оставленной законной жены и пары «богатых вдовушек».

Как ни странно, отражено в источниках и литературное творчество Снорри — но почти исключительно поэтическое: согласно «Саге об исландцах» он был «хорошим скальдом и искусным во всем, что он брался мастерить». То есть «хорошесть» скальда определялась не каким-то там величием его поэтической мысли, а исключительно степень владения им общепринятыми приёмами версификации, включавшими выдерживание размера, использование аллитераций и внутренних рифм там, где положено, знание кеннингов и поэтических синонимов хейти.

Не случайно Снорри приписывается авторство и ещё одного произведения — так называемой «Младшей Эдды». И одну из её частей, так называемый «Перечень размеров», сочинил на самом деле он: это — хвалебная песня в честь короля Хакона и ярла Скуле, в которой в строго определённом порядке используются все размеры, употребляемые в скальдической поэзии. А также, видимо, придуманных им самим, о чём недвусмысленно говорится в тексте:

Многие из моих размеров никогда не употреблялись раньше

Впрочем, в источниках сама поэзия Снорри фигурирует скорее не в хвалебном, а в ругательном контексте, что и послужило причиной сохранения другого её примера. В более поздней, вероятно, хвалебной песне о ярле Скуле Снорри использует кеннинг «жестокий к золоту», то есть щедрый, вероятно, им же и сочинённый. Однако это словосочетание может быть понято и так, что у ярла «жёсткая морда». И враги Снорри издевательски говорили, что именно в эту «жёсткую морду» ему и приходилось целовать ярла. Что как бы намекало на нетрадиционность их отношений — самое оскорбительное по скандинавским понятиям того времени.

Однако, так или иначе, сведения о Снорри как поэте, точнее, скальде — создателе версифицированных текстов, достаточно многочисленны. А вот указание на деятельность его как прозаика — одно-единственное. Это слова «Саги», что Стурла Сигхватссон

бывал тогда (20-е годы XIII века) подолгу в Рейкьяхольте и усердно давал списывать саги с тех книг, которые составил Снорри.

Однако оно очень неоднозначно. Во-первых, здесь ни слова не говорится о том, что среди этих книг была Хейскрингла. А во-вторых и главных, даже если речь идёт о ней, слово «составил» настолько многозначно, что участие «автора» собственно в «создании контента» (как сказали бы мы сейчас) оценить абсолютно невозможно.

Так что величание Снорри автором Хейскринглы, хотя и является нынче (почти) общепринятым, никаких оснований под собой не имеет. И, мне кажется, оно стало традицией по двум причинам. Первая — потому, что это даёт повод издателям и переводчикам лишний раз осветить историю эпохи. Вторая же — описать биографию человека, чуть ли не лучше всех освещённую источниками для того места и того времени. То есть, с одной стороны, «искать ключ не где потерял, а где светлее». А с другой — лишний раз напомнить о «славном парне Снорри Стурлусоне».

Что касается описания эпохи и биографии — это может только приветствоваться. А вот что касается «славного парня»… Дело в том, что не был Снорри «славным парнем»: даже по меркам кровавой и зловещей Эпохи Стурлунгов, он выделялся в худшую сторону, будучи, в сущности, «худшим из худших»: аутентичные источники не сообщают ни об одном достойном его поступке.

Для примера, его родной племянник и постоянный враг Стурла Сигхватсон тоже был не подарок. В частности, калечил пленных — впрочем, в Эпоху Стурлунгов это весёлое занятие вообще вошло в моду. Но — отличался лихостью и храбростью, да и в конце концов был убит в бою. В знаменитой битве при Эрлихсстадире (21 августа 1238 года) — самом крупном сражении в истории Исландии между людьми Гицура Торвальдсона и группировкой Стурлы, в котором погибло 56 человек. Тогда как Снорри, вдобавок к прочим своим «достоинствам» (лживость, хитрожопость, жадность), отличался ещё и трусостью. И убит был как крыса, забившаяся в подвал.

Так что, конечно, здорово, что русское, например, издание Хеймскринглы сопровождается подробным описанием эпохи её создания. Однако, поскольку «мы истории не пишем» — имею право на личное субъективное мнение: мне очень хотелось, что бы когда-нибудь было доказано: автором Хейскринглы был не Снорри, а совсем другой человек.

Сама же Хеймскрингла повествует о королях Норвегии со времён легендарных (а частично и откровенно мифических) Инглингов и до появления мятежников-биркебейнеров (конец XII). Которых в советской литературе иногда называли борцами за свободу трудового крестьянства. Но которые на самом деле были обычной огрпреступной группировкой. Пахан которой, Сверрир, стал в конечном счёте королем Норвегии и даже основал что-то вроде суб-династии. Правда, с законным потомством у него, как и у его наследников, всегда были напряги. Как, впрочем, и у всех предшествовавших ему королей Норвегии — даже у тех, кто, подобно Харальду Хардраде, был сочетаем законным (церковным) браком. Да ещё не с кем-нибудь, а с дочерью нашего скреполюбивого князя Ярослава, ныне известного как Мудрый, а при жизни именовавшегося Хромым.

Конечно же, Хеймскрингла в первую очередь Королевская сага, излагающая стройную для своего (да и последующего) времени историческую концепцию: от эвгемеристически трактованных языческих богов (а возможно, что эвгемеризма в этой трактовке — не больше, чем доли шутки в каждой шутке) до единого христианизированного и европеизированного государства.

В очередь вторую, это — исторический источник, один из основных для страны и времени. А Пролог к Хейскрингле — прекрасный источниковедческий обзор, равный которому до неё был дан тольку Фукидидом.

Но, кроме всего прочего, это ещё и прекрасное литературное произведение, которое, будь написано в наши дни, назвали бы историческим романом.

Да, издавалась Хеймскринга в Литпамятниках в 1980 году (тогда ещё и с суперобложкой, под которой пряталось то, что приведено на картинке). А где-то в перестроечное время воспроизводилась в издательстве Ладомир. Были ли ещё издания, не знаю, а указанные давно стали библиографической редкостью (не уверен, что были ещё издания). Так что интересующимся придётся поискать Хеймскринглу на… впрочем, все знают, где её можно найти.

День десятый: переходим к Science Fiction. Владимир Савченко. Открытие себя

Завершить декаду надо жанром, ранее в теме даже краем уха не засветившимся — то есть Science Fiction. Или, по нашему, по бразильскому — научно-фантастическим. А начну я разговор о SF с книжки, из которой некогда узнал о вычислительной технике, искусственном интеллекте и тому подобных материях, которые нынче задумчиво называются Информационными Технологиями (или, по ненашему, по гринговски — IT). Вот она:

Владимир Савченко. Открытие себя

Впервые прочитал я её в таком виде:

Как легко догадаться, она была издана в серии «Библиотека современной фантастики» — указанный 22 том вышел в 1972 году. Но впервые она была издана в 1967 году (запомним — это нам потом пригодится). И потом переиздавалась не раз — хотя суммарный тираж всех произведений Савченко (а он — автор ряда романов, повестей и рассказов в жанре SF) не дотягивает не только до единичных романов Ефремова или Стругацких, но даже… хотел было привести примеры, но понял, что ни одного из современных «мастеров» SF на память не назову.

Не случайно Геннадий Прашкевич, автор своего рода «творческого некролога» на смерть Савченко (апрель 2005, первоисточник недоступен, прочитать можно, например, здесь), назвал его последним научным фантастом. Что если и преувеличение — то с очень маленькой долей преувеличения…

Однако обратимся к рассматриваемому роману. Действие его разворачивается примерно во время сочинения, вскоре после середины 60-х — Карибский кризис был ещё недавним воспоминанием для всех к нему сопричастных, пусть и косвенно. Да и реалии тех лет, как научные, так и бытовые, обрисованы очень ярко. А завязка сюжета такова:

Короткое замыкание в линии, что питала лабораторию новых систем, произошло в три часа ночи. Автомат релейной защиты на энергоподстанции Днепровского института системологии сделал то, что делают в таких случаях все защитные автоматы: отключил линию от трансформатора, зажег на табло в дежурке мигающую красную лампочку и включил аварийный звонок.

Дежурный техник-электрик Жора Прахов звонок выключил сразу, чтобы не отвлекаться от изучения «Пособия для начинающего мотоциклиста» (Жоре предстояло сдавать на права), а на мигающую лампочку посматривал с неудовольствием и ожиданием: обычно местные замыкания лаборатории устраняли своими силами.

Поняв примерно через час, что ему не отсидеться, техник закрыл учебник, взял сумку с инструментом, перчатки, повернул на двери жестяную стрелку указателя к надписи «Лаб. новых сист.» и вышел из дежурки.

А в половине пятого по звонку техника-электрика Прахова на место происшествия выехали две машины: «Скорая помощь» и оперативный автомобиль Днепровского горотдела милиции.

Которые и констатировали гибель в результате аварии и.о. завлабораторией Кривошеина Валентина Васильевича. Опознанного срочно вызванным директором института. Правда, в ходе общей суеты на месте происшествия труп Кривошеина совершенно необъяснимым образом, почти на глазах присутствующих, превращается в скелет. Опознанию и вообще идентификации не подлежащий. Начинается следствие, «до выяснения» задерживается практикант той же лаборатории, также пострадавший при аварии. Строятся версии — от банальной бытовухи до причастности иностранных разведок.

А тем временем в аэропорт города Днепровска из Москвы прибывает аспирант биолфака МГУ… Кривошеин Валентин Васильевич, обладатель безупречных документов, внешне не отличимый от покойного завлаба. И начинает нечто вроде параллельного расследования событий, приведших к аварии, появлению трупа и превращению его в скелет.

На этом пересказ сюжета заканчиваю — заинтересовавшиеся легко прочтут роман сами, а не заинтересовавшимся мой пересказ всё равно до лампочки. Тем более, что научный базис сюжета нынче кажется несколько наивным, что ли. Чего нельзя сказать о базисе общечеловеческом. В частности, блестящее предсказание грядущего общества потреблядства:

Мимо нас прошли парень с девицей, оба в толстых свитерах и с одинаковыми прическами. У парня на шее джазил транзисторный приёмник в желтой перламутровой коробочке, перечерченной силуэтом ракеты. Чистые звуки саксофона и отчётливые синкопы труб самоутверждающе разносились вокруг… Я узнал бы звучание этого транзистора среди сотен марок приёмников и радиол, как мать узнает голос своего ребёнка в галдеже детсадика. «Малошумящий широкополосный усилитель», который стоит в нем, — наше с Валеркой изобретение.

Когда-то мы вникали в квантовую физику … изучали теорию и технологию полупроводников… Полупроводниковые приборы тогда были будущим электроники: о них писали популяризаторы и мечтали инженеры. Многое было в этих мечтаниях — одно сбылось, другое отброшено техникой. Но вот мечты о том, что транзисторы украсят туалеты прыщеватых пижончиков с проспекта, не было.

Впрочем, как уже говорилось, Владимир Иванович Савченко (1933–2005) был автором многих произведений SF-жанра — полный их список можно найти н его мемориальном сайте.

И в своих более иных произведениях Савченко по части чисто научного предвидения оказался если и не впереди планеты всей, то в первых её рядах.

День одиннадцатый: про SF «оттуда». Эрик Фрэнк Рассел и его «Аламагуса»

Как известно, SF советская и SF «забугорная» — два абсолютно разных жанра, которые (в отличие от fantasy) не связаны между собой ни генетически, ни исторически. И потому сказавши в теме номера А, надо обязательно добавить и Б. Тем более что в детстве, отрочестве и юности я читал всю переводную фантастику, какая попадалась под руку — англо-, франко- и даже, кажется, испаноязычную.

Однако к середине 70-х я решил, что всё стоящее и переведённое уже прочитано, нестоящее — и читать в переводах не стоит, «а по ихнему я плохо читаю». И завязал с любой фантастикой почти на двадцать лет, до начала 90-х, когда неожиданно обратился к fantasy — но это совсем другая история. А от того прежнего времени в памяти осталось (не считая вещей общеизвестных) парочка замечательных рассказов, которые под настроение перечитываю и по сей день.

Один из таких рассказов, запавших не только в память, но и в душу, принадлежит перу Эрика Фрэнка Рассела, в представлении, думаю, не нуждающегося. И назывался он в тогдашних переводах «Абракадабра». Ныне же его можно найти в сети под названием «Аламагуса», что, конечно, лучше отражает его суть, ибо являет собой просто транслитерацию названия оригинального — «Allamagoosa». Однако в данном контексте адекватным переводом было бы «Хрень», и сейчас станет ясно, почему.

Сюжет вкратце таков. Космический корабль, после напряжённого продолжительного полёта, «где далеко не все шло гладко», пришвартовался к космопорту дружественной планеты. И, как это очевидно всем полевикам, что земным, что космическим, экипаж пребывает в полнейшей расслабухе, пока неожиданно не приходит радиограмма:

ЗЕМЛЯ ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ БАСТЛЕРУ ТЧК
ОСТАВАЙТЕСЬ СИРИПОРТУ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК
КОНТР-АДМИРАЛ ВЭЙН У ТЧК
КЭССИДИ ПРИБЫВАЕТ СЕМНАДЦАТОГО ТЧК
ФЕЛДМАН ОТДЕЛ КОСМИЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ СИРИСЕКТОР

Тут же выясняется, что:

Вэйн У. Кэссиди, контр-адмирал. Должность — главный инспектор кораблей и складов

Очевидно, что прибытие любой инспекции требует принятия соответствующим мер — в том числе полной инвентаризации, дабы успеть покрыть недостачу или сбагрить излишки:

Недостаток табельного имущества — дело достаточно серьезное, если только исчезновение не было отмечено в предыдущем отчете. Избыток — и того хуже. Если первое свидетельствует о небрежности или халатности при хранении, то второе может значить только преднамеренное хищение казённого имущества при попустительстве командира корабля.

И командир корабля вместе со вторым офицером отправляются заниматься этим делом:

Когда они проходили мимо главного входного люка, их заметил корабельный пес Пизлейк. В два прыжка Пизлейк взлетел по трапу и замкнул шествие. Этот огромный пес, родители которого обладали неисчерпаемым энтузиазмом, но мало заботились о чистоте породы, был полноправным членом экипажа и гордо носил ошейник с надписью «Пизлейк — имущество косм. кор. «Бастлер».

Все трое шествовали по коридору — Макнаут и Пайк с мрачной решимостью людей, которые жертвуют собой во имя долга, а тяжело дышащий Пизлейк был преисполнен готовности начать любую игру, какую бы ему ни предложили.

Поначалу инвентаризация проходит успешно — ни малейшей недостачи, и никаких излишков не отмечается. Пока они не добрались до камбуза, в инвентарной ведомости которого, вместе со всякого рода кувшинами для питьевой воды и прочим хозяйством числилось:

В-1098. Капес, один.

Каковой не только отсутствовал в действительности, но никто даже и не знал, что это такое. И потому после препирательств и выяснения отношений командир корабля принял волевое решение:

— Нам остается только одно! — объявил Макнаут. — Ты должен изготовить капес!
— Как я могу изготовить капес, когда даже не знаю, как он выглядит?
— Кэссиди тоже не знает этого, — напомнил ему Макнаут с радостной улыбкой. — Он интересуется скорее количеством, чем другими вопросами… Нам нужно всего-навсего состряпать убедительную аламагусу и сказать адмиралу, что это и есть капес… Берись сейчас же за свой паяльник и состряпай к завтрашнему дню первоклассный капес. Это приказ!

Контр-адмирал Вэйн У. Кэссиди прибыл точно в указанное радиограммой время и немедленно приступил к осмотру корабельного имущества. Каковой проходил без всяких вопросов. В том числе и в отношении пункта

В-1099. Ошейник с надписью, кожаный, с бронзо… Ну ладно, я сам только что видел его. Он был на собаке.

Наконец, дело дошло до пункта:

В-1098. Капес, один.

И он был предъявлен в виде

…небольшого ящичка с многочисленными шкалами, переключателями и цветными лампочками. По внешнему виду прибор напоминал соковыжималку, созданную радиолюбителем. Радиоофицер щелкнул двумя переключателями. Цветные лампочки ожили и заиграли разнообразными комбинациями огней.

Адмиралу быстро объяснили не только его назначение, но и сказали, что это один из самых нужных приборов на корабле. После чего

Контр-адмирал отбыл с к.к.»Бастлер» довольный, наговорив в адрес капитана кучу комплиментов.

А команда продолжала оттягиваться. Пока не поступил приказ возвращаться на Землю для капитального ремонта:

— Назад на Землю, — прокомментировал Макнаут со счастливым лицом. Капремонт — это по крайней мере месяц отпуска.

Что не могло не вызвать всеобщего энтузиазма, в том числе и среди командного состава. Пока изготовителю капеса не пришло в голову, что:

— Мы возвращаемся на Землю для капитального ремонта. Вы понимаете, что это значит? Мы уйдё

м с корабля, и орда экспертов оккупирует его. — Он бросил трагический взгляд на капитана. — Я сказал — экспертов.
— Конечно, экспертов, — согласился Макнаут. — Оборудование не может быть установлено и проверено группой кретинов.
— Потребуется нечто большее, чем знания и квалификация, чтобы установить и отрегулировать наш капес, — напомнил Бурман. — Для этого нужно быть гением.

Но, поскольку корабль находился в отрытом космосе, проблема казалась легко решаемой — списать капеса с должным оформлением документов, да и дело с концом.

Чем завершилась эта история, говорить не буду — финал будет неожиданным, но, для догадливого читателя, вполне предсказуемым. И произвёл на меня когда-то неизгладимое впечатление. А потом довольно похожая история случилась со мной в реальной жизни.

Дело было в 1981 году, я первый раз еду в поле начальником отряда. И, соответственно, по передаточному акту принимаю полевое имущество, находящееся на нашей базе в Ачайваяме на так называемом «ответственном хранении» (это когда делаешь вид, что кому-то чего-то за это платишь). Мы к этому относились без особых затей: акт был составлен и подписан без прочтения.

И года два всё было ладно, всё ничего. Пока не нагрянул к нам ревизия ОБХСС. Как, что, почему — расскажу в другой раз и в другом месте. А пока — ревизия продолжалась пару лет, и закончилась для меня благополучно. То есть оказалось, что ничего я не расхитил (а там было на пару хищений в особо крупных, со всеми вытекающими), соответственно, не посадили, даже административного начёта не сделали. Более того, как-то обошёлся даже без взыскания за нарушение финансовой дисциплины (а покажите мне начальника отряда, который финансовую дисциплину не нарушал).

Одно «НО» обнаружилось: после всех предъявлений и списаний осталось за мной числиться нечто, записанное в том давнишнем передаточном акте (он от руки составлялся, и в условиях, приближенных к полевым) под названием сетояльник. Балансовой стоимостью, как сейчас помню, 10 руб. 90 коп. — между прочим, две бутылки водки по тогдашним ценам, да ещё и с закусью немудрёной. И не мог я его ни предъявить (потому как никто не знал, что это может быть), ни списать (для обоснования тоже требуется хоть отдалённое представление о природе списываемого).

Так и пришлось в итоге поступить с сетояльником аналогично тому, как персонажи «Аламагусы» поступили с капесом: изобрести функционал этого девайса и списать вследствие повреждения в ситуации, соответствующей назначению сетояльника. Правда, для меня ситуация разрешилась вполне благополучно: наступили перестроечные времена, и всем всё неожиданно стало до лампочки…

День двенадцатый: между жанрами. Эрнст Риттер и его «Зулус Чака»

Русскоязычный читатель не избалован изобилием литературы по истории так называемой «Чёрной Африки» (особенно в сравнении с книжками про индейцев и даже полинезийцев). А в далёкие времена моей юности единственным источником информации по теме были романы Райдера Хаггарда. Которые, конечно, пробуждали к ней интерес, но удовлетворить его были не способны. Тем более, что и их тогда было переведено у нас — раз («Копи царя Соломона»), два («Жена Аллана»)… и обчёлся. Существовали, правда, и дореволюционные переводы нескольких «южноафриканских» романов Хаггарда (например, «Нада»), но они были трудно доступны.

Тем с большей радостью ухватился я за книжку Э.А.Риттер. Чака Зулу, изданную издательством «Наука» в 1968 году (и сразу же попавшую в мои руки):

Издание 1968 гола

В последующем книжка эта пару раз переиздавалась под названием «Зулус Чака», под которым её нынче и можно обнаружить в сети — в бумажном виде она стала библиографической редкостью:

Издание 1989 года

Имя Чаки (ок. 1787–1828), создателя «империи» зулусов, неоднократно упоминалось в переведённых романах Хаггарда, а в романе «Нада» (1892 год) он является активным действующим лицом. Причём сугубо отрицательным — он фигурирует там как тиран и кровавый палач собственного народа (не говоря уже об окрестных). Кроме того, Чака Хаггарда очень напоминает Твалу, короля мифических кукуанов из «Копей царя Соломона» (1884 год).

В книге же Риттера Чака предстаёт несколько иным. Нет, не светочем гуманизьму, конечно, но и не абстрактным патологическим злодеем на грани клиники. Почему? Ответ — в источниках, на которых базировались Хаггард и Риттер.

Хаггард (1856–1925), родившись в Англии, более десяти лет (1875–1882) проработал чиновником в колониальной администрации Южной Африки, помотался по стране и неплохо её знал. Будучи ярко выраженным британским патриотом, он был свободен от столь же характерного британского расизма (разве что испанцев очень не любил). И в целом относился к коренным африканцам как людям — плохим ли, хорошим, но людям. Однако по служебному своему положению он общался с «лояльной» часть коренного населения. Значительная часть которого и состояла из народов, в своё время пострадавших от действий Чаки — их представители и породили «чёрную легенду» о нём. Усугублённую в годы англо-зулусской войны (1879 год) её участниками-европейцами.

Эрнест Август Риттер (1890–?), в отличие от Хаггарда, был уроженцем Южной Африки. Биографические сведения о нём можно обнаружить только в немецкой википедии (!), да и там они сводятся к тому, что он

был сыном капитана К.Л.А.Риттера, немецкого военного и искателя приключений, работал в администрации колонии Наталь, знал зулусский язык с детства. Он написал биографию зулусского правителя Чаки, в которой опирался на устные предания.

Так что за деталями биографии Риттера следует обратиться к его книге. Во Введении к которой сказано:

Первые слова он произнес на зулусском языке, которому научился у нянек.

И потому

смог ознакомиться с преданиями, которые обычно слушают одни лишь зулусские дети…Чуть ли не каждый день мальчик слушал рассказы о подвигах Чаки… Многие эпизоды так часто повторялись в рассказах, что запечатлелись в памяти будущего автора не хуже, а может быть, даже и лучше, чем библейские легенды в памяти детей-христиан, потому что события, о которых шла речь, были драматичными, а форма повествования захватывающей.

Детские впечатления помогли ему в дальнейшем увидеть Чаку таким, каким видели его зулусы. И именно таким он и хотел показать Чаку в своей книге. Собирая материалы для которой, много узнал также от своих родных. От отца, капитана К. Л. А. Риттера (родился в 1833 году), выходца из Германии, служившего в армии Республики Трансвааль и очень интересовавшего историей войн между туземцами и с туземцами в то время, когда участники этих войн были ещё живы. И от своего деда по матери, миссионера К. У. Посселта, общавшегося и с соратницами, и с противниками Чаки.

Однако самые ценные сведения автор получил от вождя Сигананды Ц’убе. Он родился около 1810 года и умер вскоре после зулусского восстания в 1906 года, одним из руководителей которого являлся. Мальчиком Сигананда часто прислуживал Чаке в качестве у-диби (у-диби носил циновки вождя и вообще выполнял функции пажа). Поэтому он мог описать по памяти наружность Чаки, его манеру держаться, а также подтвердить достоверность (других) рассказов…

Единственный прижизненный портрет Чаки

Разумеется, Риттер пользовался и печатными источниками, важнейшим из которых считает книгу А.Т.Брайанта «Olden Times in Zululand and Natal» (1929), которая в 1953 году была издана и на русском языке под названием «Зулусский народ до прихода европейцев» (под этим именем её нынче можно отыскать в сети, правда, только в воде DjVu-скана). Использовались автором и некоторые другие, материалы, правда, крайне немногочисленные — все они, доступные на момент издания оригинала книги про Чаку (1955 год), приведены в библиографии. Однако Риттер постоянно подчёркивает, что

одним из главных, а может быть, и главнейшим источником послужили устные предания зулусов.

В результате жанр книги Риттера определить очень трудно. Автор говорит, что

избрал жанр биографии, а не исторического трактата

Однако его литературный консультант утверждал, что некоторые места в книге очень похожи на вымысел, неуместный в книге биографического характера.

В предисловии к русскому изданию, написанному нашим известным африканистом А.Б.Давидсоном, также говорится, книгу эту

нельзя назвать строгим историческим исследованием, не назовешь ее и романом. Ближе всего она к историко-художественному жанру.

Иначе говоря — к исторической беллетристике. Однако беллетристика подразумевает наличие авторского вымысла, коего в книге о Чаке нет от слова вообще — в частности, в ней нет ни одного вымышленного персонажа. Разумеется, её трудно считать истиной — однако в ней излагается то, что таковой полагали зулусские старцы-сказители, которых автор без всяких яких именует хронистами. Мне же представляется, что книга о Чаке больше всего похожа на исландские саги, с которых и началась наша седьмица. В частности, она близка к тому их субжанру, который называют Королевскими сагами, рассматриваемыми в день девятый.

Так что я воздержусь от наклеивания ярлыков — пусть книга о Чаке не получит точного жанрового определения. Однако нельзя не заметить её сходство с «Жестоким веком», о котором говорилось в день восьмой. Конечно, книга Исая Калашникова, безусловно, роман, поскольку содержит явный авторский вымысел, в частности, ряд заведомо вымышленных персонажей. И роман исторический, так как повествует о «преданьях старины глубокой». Однако его основной источник, «Сокровенное сказание», написанное современником и участником событий, полностью аналогичен таковому книги о Чаке. С той только разницей, что рассказы зулусских «хронистов», за отсутствием письменности, передавались изустно.

Кроме того, бросается в глаза сходство жизненного пути и, так сказать, «политической деятельности» Тэмуджина и Чаки. Оба происходили из знатных семей и по рождению имели право быть родовыми вождями. И, тем не менее, детство и отрочество их прошло в мытарствах, при полном отсутствии поддержки со стороны кровных родственников. Более того, в обоих случаях именно кровные родственники были в числе главных гонителей. Чего ни тот, ни другой из наших героев не забыл…

Тем не менее, к рубежу отрочества и юности и Тэмуджин, и Чака сквозь мытарства свои пробились Не в последнюю очередь — благодаря самоотверженности матерей. Но также патронажу — товарищей более старших. И более высокопоставленных, к тому же — хана кэреитов Тогорила в первом случае, и короля мтетва Динсгисвайо во втором. И именно при поддержке своих боссов и Тэмуджин, и Чака заняли подобающее им по рождению место предводителей своих родовых группировок. После чего отодвинули в сторону родовой принцип комплектации своих сторонников, включая в их число и выходцев из группировок прямых противников, типа Джэбе, или вообще бывших людоедов, вроде Ндлелы.

Самое же главное — и Тэмуджин, и Чака коренным образом изменили характер военных действий: на смену постоянным, но мелкомасштабным стычкам, целью которых были захват женщин, скотины и повышение престижа, пришли кровопролитные тотальные войны, сопровождавшиеся если и не поголовным истреблением побеждённых (хотя в обоих случаях случалось и такое), то их ликвидацией как самостоятельных родовых или племенных единиц. И полной инкорпорацией их в структуры победившей стороны. Собственно, история и монголов, и зулусов как народов начинается с Тэмуджина и Чаки, хотя соответствующие этнонимы и существовали в предшествующие века.

Столь детальное совпадение жизни и «творчества» наших героев поневоле заставляет вспомнить о чёрте… пардон, об учении академика Фоменко (смайлики по вкусу). Хотя на самом деле всё гораздо проще: карьеры вождей в период перехода от «варварства» к «государственности» были достаточно однообразны во все времена и у всех народов. И сводились к нескольким моделям, одной из которых и было вознесение бедного сироты из «хорошей семьи» к вершинам власти. Другое дело, что далеко не все такие «сироты» достигали финиша: большинство по разным причинам «сходили с дистанции» на разных её отрезках. И потому их деятельность оказалась слабо отражённой в исторических источниках, или не нашла отражения вообще.

Впрочем, в биографиях Тэмуджина и Чаки есть очень существенное различие. Источники не сохранили сведений ни о воинской доблести первого, ни о его полководческих талантах. Как раз наоборот, «Сокровенное сказание» косвенно, но вполне отчётливо намекает на то, что в критических ситуациях Тэмуджин не раз «праздновал труса», а непосредственного участия в боях, похоже, не принимал от слова вообще. Победы же свои одерживал не столько за счёт «тончайших тактических и стратегических замыслов», сколько благодаря умелой кадровой политике и «коварным замыслам».

Чака же прошёл все ступени военной карьеры в армии Дингисвайо, проявив смелость и умелость во множестве разномасштабных сражений и ссылок. Так что к тому моменту, когда он стал вождём клана зулусов, по праву считался лучшим из лучших бойцов среди мтетва:

Чака. Реконструкция капитана Шори

Став после гибели Дингисвайо во главе мтетва и примкнувших к ним кланов, Чака личного участия в сражениях уже не принимал. Однако проявил незаурядные способности — как военно-организационные, так и стратегические. Он не только изобрёл знаменитое построение «Рога буйвола», но и неоднократно прибегал к нестандартным приёмам, соответствующим конкретной боевой обстановке.

В результате зулусская армия при Чаке разгромила все окрестные народы из семейства кланов нгуни, которые тоже были не лыком шиты. Так, война зулусов Чаки с главным его противником, королём ндвандве Звиде, продолжалась около трёх лет (1817–1820). И на протяжении их зулусам не удавалось добиться решительной победы. После же окончательного поражения Звиде два его командира, Сошангаан и Звангендаба, бежав от зулусов, создали самостоятельные королевства Газа (возле Делагоа) и Нгони (в районе Великих Африканских озёр), разгромив и подчинив окрестные племена.

Хорошо проявили себя также соратники и преемники Чаки, так, один из его «учеников», предводитель клана ндебеле Мзиликази (ок. 1790–1868), стал в 20-х годах основателем королевства Матабеле (на территории нынешней Зимбабве), просуществовавшее до 90-х годов XIX века.

А через полвека после гибели Чаки (в 1828 году) пробил звёздный час созданной им армии. Во время англо-зулусской войны в битве у холма Изандлвана (22 января 1879 года) она практически полностью истребила отряд британской армии. Да, при более чем десятикратном численном превосходстве (около 20 тысяч зулусов против примерно 1300 англичан и 500 человек Натальского туземного корпуса). Однако это было уже время казнозарядных винтовок, похожей на современную артиллерии и даже ракет Конгрива. Которым противстояли щиты, ассегаи и палицы зулусов. Тем не менее, до расположения основной британской армии добралось около полусотни англичан и трёх сотен «туземцев»):

битве у холма Изандлвана. Картина Ч. Э. Фриппа, 1885 год

Британские учёные уже тогда, в 1879 году, нашли много объективных причин своего сокрушительного поражения. И винтовки у них были «не той системы», и с подачей патронов на позиции было напряги. И командующий английской армией, лорд Челмсфорд, повёл себя как… несколько странный человек — находясь практически в прямой видимости от места побоища, он так и не удосужился узнать, что же происходит в десятке километров от его лагеря. И командир уничтоженного отряда, подполковник Пуллейн, оказывается, вообще никогда и никем не командовал, а подполковником был «временным». И вообще зулусы коварно скрыли от благородных британцев места сосредоточения своих основных сил. Да к тому же оказались слишком дисциплинированными и храбрыми, о чём англичане и не догадывались. Однако всё это не изменяет оценки уровня подготовки армии, которую некогда создал Чака.

Правда, окончательный исход войны битва при холме Изандлвана тоже не изменила: ради спасения престижа Англия направила в Южную Африку воинские соединения, по численности сопоставимые со всей зулусской армией, над которой они и одержали блистательную победу при Улунди (4 июля 1879). После чего королевство зулусов попало под британский протекторат, однако просуществовало ещё более четверти века и пережило 2-ю англо-бурскую войну. Пока последний официально признанный король Динузулу не был сослан англичанами на остров Святой Елены — это произошло в 1906 году, после войны с зулусами (в источниках обычно именуемой восстанием), в которой автор книги про Чаку принимал участие в качестве трубача Натальского полка конных карабинеров.

День тринадцатый: лучшее о Советской Геологии. Альберт Мифтахутдинов и лошади у реки Убиенки

В советское время о советских геологах писали немало — и в, так сказать, СМИ, и во всякого рода документах (а куды же без них, без геологов), и даже в романах (и рОманах). О первых двух моментах говорить не буду — разно писали. Но это иная тема.

А вот в романах (и рОманах), и вообще в худлите — тема занимательная. И она тоже многократно освещалась. Библиографию вопроса приводить не буду: читавшие — знают, почему, не читавшим — лучше оставаться в своём счастливом неведении. А скажу только о том произведении, которое полагаю в этом жанре лучшим:

Альберт Мифтахутдинов. Перегон лошадей к устью реки Убиенки

Это — длинный рассказ, относительно короткая новелла или уж совсем урезанный роман. Хотя романическая линия там также присутствует. Но отдельным изданием вы эту штуковину не найдёте. Врать не буду — эту вещь прочитал в 80-х (когда слава Куваева уже гремела по всей стране — по крайней мере, среди тех, кто был относительно в теме). И прочитал я её в таком вот авторском сборнике:

С тех пор она переиздавалась в нескольких авторских сборниках, но не сказать чтобы очень часто.

Но это — не тема сегодняшнего разговора, к киту мы ещё вернёмся. А пока обратимся к сюжету почести (для определённости будем называть её так).

Северо-Восток (хотя, как говаривали известные наши режиссёр со сценаристом, подобная история могла произойти где угодно), скорее всего, запад Чукотки, это будет ясно из дальнейшего). Геологическая партия что-то там делает (ну обычная рутина). А потом вдруг (вот и такое бывает) натыкается на рудопрояление мего-то. Возможно, того, без чего Родина наша ну просто жить не может (хотя через годик-другой благополучно об том забудет).

То есть сезон неизбежно затягивается — нужны хотя бы полутяжёлые горные работы, чтобы отберхаться, что то, что нужно нашей Стране — не это. Ну и всегда теплится мысль — а вдруг это то самое? Вдруг это самый второй Витватерсранд, Садбери, Броккен Хилл… нужное вписать (а может быть даже и первый — но это музыка из другой оперы).

Однако вернёмся к прозе жизни. Что происходит в таких ситуёвинах? Правильно, ликвидируется всё, не нужное для выполнения неожиданно возникшей задачи. В первую очередь, в подобной ситуации, лошади.

То есть — вызывается самый младший из всех наличных геологов, молодой специалист. Ибо начальник партии, старший геолог, начальник поискового отряда в такой ситуации незаменимы. А вот молодых специалистов в таких случаях — хоть… ухом грызи. Другое дело, что в таких ситуёвинах и с ними-то напряги… ну это, братцы, о другом.

А об этом — молодой специалист наделяется всеми немыслимыми полномочиями, он получает в свое распоряжение дюжину лошадей, каюрА-бичару, для приготовления того, что называется:

Суп-кандей…. для вас, дам нетяжкого поведения
Рыбья чешуя, и боле… ну совсем ничего

Не, бичара оказался настоящим, и товарища начальника в трудную минуту всегда поддерживал. Просто трудных минут было чуток больше нормы…

По дороге они теряли лошадок — одну за другой. Кого рекой смыло, кого медмедь задрал, кто просто подох, от переутомления — с лошадками это тоже иногда случается. А последних двух застрелил второй пилот — когда они добрались наконец до посёлка с ВПП, и сблатовали спецрейс, и в АН-2 грузили лошадок (что всеми инструкциями запрещено было ещё в то гуманное время), и они при погрузке чуток взбесились.

Ну а романтическая история у главгера действительно была — аккурат на посерёдке между точкой выхода и устьем реки Убиенки. Только пересказывать её я не буду — заинтересованные прочтут, а прочим похрену.

Добавлю только, что Альберт Михтахутдинов (биограрфические сведения, опять же, найти легко) написал много замечательных вещей (собственно, плохих он и не писал от слова вообще). А среди них лучшие (ИМХую я так):

Время игры в эскимосский мяч (это про остров Врангеля)

и

Совершенно секретное дело о ките

Об чём вторая — говорить не буду. Лишь намекну, что приехал в далёкий северный посёлок проверяющий — мерять убитых китов: а имели ли они право мочить китов до того, как померяють?. И чем ему это вломилось…

И ещё о Нужных книжках

На этом тема Седьмицы закончена — вместе со всеми её сиквелами. Остаётся лишь несколько дополнительных приквелов.

Истинный д`Артаньян Жан-Кристиана Птифиса

Как-то на одном из форуме речь зашла о русскоязычном мушкетёрском фольклоре. И тогда я впервые узнал о существовании биографии д’Артаньяна, изданной в русском переводе, в серии Жизнь замечательных людей

Книжки в бумажном исполнении я тогда так и не нашёл, но всё время о ней помнил. Потому что тема эта интересовала меня почти всю сознательную жизнь — некогда я даже сам попытался сочинить нечто вроде заметки, ныне безнадёжно устаревшей.

Но со временем я до этой книжки добрался — в электронном, естественно, виде. Тем не менее, поскольку шанс наткнуться на неё в обычном книжном магазине ещё есть, привожу библиографические данные:

Птифис Ж.-К. Истинный д`Артаньян: Москва, «Молодая гвардия», 2004
Перевод с французского, комментарии и вступительная статья Э. М. ДРАЙТОВОЙ
Научная редакция и послесловие заслуженного деятеля науки Российской Федерации А. П. ЛЕВАНДОВСКОГО
Перевод осуществлен по изданию:
Jean-Christian Petitflls. Le Veritable d’Artagnan. Paris, Edition Tallandier, 1999

Ну а где найти электронку — вы и сами знаете.

Так что пересказывать содержание не буду. Скажу только, что это очень дотошное историческое исследование, основанное на анализе бессчётного количества архивных материалов и мемуарных свидетельств. Это с одной стороны. А с другой — это литературно блестящая биография мужика, прожившего очень не простую жизнь, написанная не только умело, но и с любовью к своему герою. И потому ничуть не менее увлекательная, чем трилогия Дюма. В общем, всячески рекомендую всем, кому эта тема интересна.

Но поговорить в этой заметке я хотел о другом. Как уже заметил, найти эту книгу в бумажном исполнении мне так и не удалось. Зададимся вопросом: почему? Маленький тираж, отсутствие допечаток, неорганизованность продаж? Скорее всего, все эти факторы вместе.

А ведь эту книжку купил бы каждый, кто в детстве ночью под одеялом читал Трёх мушкетёров при свете фонарика. Каждый, кто делал шпаги из подручных материалов, и лупился ими с товарищами по двору «до крови, до смертных обид». Каждый, кто убегал в фехтовальную секцию, когда родители хотели заставить его заниматься музыкой. Купил бы для себя, и для своих детей. Потому что это Нужная книжка. А нэту…

И ведь чего надо-то было бы? Издать её не в серии ЖЗЛ — у нашего поколения отношение к так называемым замечательным людям чуток настороженное. Да хрен с ним — пусть даже и в ЖЗЛ, пережили бы. Но: массовым тиражом. Но: разложить её в магазинах на видном месте, вместо пирамид с Потным Гарри и Кодом неДаВинченного. И всё: проект коммерчески успешен.

А сколько ещё на свете таких нужных книжек?

Мы не пропадём. Мы найдём текст в сети, мы дадим файлы или ссылки нашим детям. Так что и они не пропадут тоже. Но ведь такие книжки куды приятней читать на бумаге…

Так где же, блин, наши доблестные книгоиздатели, рыдающие о падении спроса и упущенных выгодах от распространения электронки? И кто, в данной ситуации, Сам Себе Злобный Буратино?

И снова Жан-Кристиан Птифис: тайна Железной маски

Эта заметка написана, с одной стороны, в развитие темы Нужных книжек из заметки об истинном д’Артаньяне, с другой — к вящей славе замечательного французского автора, имя которого дано в заглавии. Собственно, вторая цель — главная: о ССЗБ’ах я за последнее время написал вдоволь. Но начнётся эта история опять таки издалека.

С легендой о Человеке в железной маске мы знакомились вскоре после легенды о бесстрашном мушкетёре — если, конечно, читаем трилогию Дюма подряд, что во времена моей юности не гарантировалось. Например, я читал её в таком порядке:

  • Три мушкетёра;
  • Второй том Виконта де Бражелона;
  • Двадцать лет спустя;
  • Третий том Виконта де Бражелона;
  • Превый том его же — после существенного разрыва во времени.

Что делать — книгоиздатели тогда работали справно, но книгораспространители со своей работой опять-таки не всегда справлялись. Может быть, потому, что тогда издавалось больше хороших книг, и люди их больше читали?

Но я отвлёкся…

А потом был блистательный французский фильм Железная маска, с Жаном Марэ в роли д’Артаньяна и Жан-Франсуа Пороном в роли… ну собственно, в двух ролях, одна из которых и была Железной маской. Потом было ещё несколько экранизаций — от просто бледных до откровенно бредовых, так что о них и говорить не хочется.

А параллельно в русскоязычной печати появлялись изредка научные, полу-научные, квази-научные и просто псевдо-научные исследования о том, кем же он был — этот самый Человек в железной маске. Поскольку чукча Человека того не видел, своего весомого слова сказать не смог. И предположения высказывались самые различные.

Надо сказать, что в нерусскоязычной литературе предположений этих было на несколько порядков больше.

Пересказывать их я не буду — краткую справку можно получить в Википедии по соответствующему запросу. А исчерпывающую — в книжке, о которой пойдёт речь в этой заметке. Но на одной из гипотез чуть-чуть задержусь.

Где-то в 70-х годах прошлого века в журнале, опять-таки, «Наука и жизнь» была напечатана статья Ю.Татаринова Человек в «железной маске» — кто он?. Автор, представленный как кандидат технических наук, подошёл к этой проблеме вполне технологически. И с помощью изощрённых математических рассуждений создал собственную теорию. Насколько я теперь могу судить по прочтении книги Птифиса, совершенно оригинальную, весьма остроумную, но, увы, абсолютно неправдоподобную.

Впрочем, читатель может ознакомиться с ней сам. Как ни странно, после несложных действий среди Гоши и Яши, текст её я обнаружил: вот он. Возможно, есть и в других местах, воистину, раз попавшее в Сеть топором уже не вырубить.

Только не относитесь к этой теории через чур уж серъёзно. Подозреваю, что и сам автор был не до конца серъёзен при её сочинении.

А вот главный предмет этой заметки заслуживает отношения более чем серьёзного. Вот он:

Жан-Кристиан Птифис
Железная маска: между историей и легендой (пер. Василий Дмитриевич Балакин)
Издательство: Молодая гвардия
Серия: Жизнь замечательных людей
ISBN 5-235-02464-8; 2006 г.

Подобно книжке о д’Артаньяне, это — скрупулёзное историческое исследование, основанное на массе документов эпохи (многие из которых впервые введены в научный оборот автором). Но если та книжка — это роман научно-авантюрный, то эта — замечательный исторический детектив, который держит читателя в напряжении до последней страницы основной части книги.

И потому о её содержании я не скажу ни слова — иначе это было бы как месть служащего кинотеарта скупому зрителю, отказавшемуся дать чаевых, из известного анекддота. А чуть-чуть обмолвлюсь только о методике… нет, не исторического исследования, а исторического расследования.

В лучших традициях Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро автор последовательно рассматривает все возможные варианты, начиная с самых фантастических, и методично отсекает те, которые не могли быть, потому что не могли быть никогда. И в результате приходит к тому одному-единственному, который и есть истина. По крайней мере, меня он в этом убедил.

А заключительный раздел книги посвящён уже не истории событий, а истории легенды. Точнее, мифа в нелучшем смысле этого слова. Если в основной части мы видим перекличку с великими детективщиками прошлого, то в заключительной — отчётливые параллели с современными технологиями пеарастёжа. И это не менее интересно, чем само расследование.

Ну а в заключение — к тому самому вопросу о ССЗБах, совсем чуть-чуть. Вот неужели такая книжка, изданная массовым тиражом и в доступном виде, не нашла бы своего массового читателя? Это ведь не Донцова с Марининой, которых читают от безделья. Эта книжка выбивает из рабочей колеи точно так же, как лучшие рассказы сэра Артура и дамы Агаты.

Меня, по крайней мере, выбила. Так что очень не рекомендую к прочтению, если висит срочная работа — можете считать, что ей кранты. По крайней мере, пока не дочитаете.

Дело султана Джема

В процессе сочинения заметки о Железной маске я вспомнил, что не только французы умеют сочинять исторические детективы. Отметились в этом жанре и наши славянские люди. Так что темой нынешней заметки будет книжка болгарского историка и писательницы Веры Мутафчиевой Дело султана Джема. На русском языке была издана в начале, если не изменяет память, 70-х, и единственный раз переиздана в середине 80-х, поэтому выходных данных бумажной версии не привожу — ввиду полной бесполезности. А где найти версию электронную — все сами знают.

Книжка эта ни разу не историческое исследование — это именно роман, причём построенный весьма своеобразно (к этому я скоро вернусь). Тем не менее, её можно воспринимать и как источник исторических сведений. А поскольку сведения эти у нас малоизвестны, обрисую их вкратце.

Вероятно, многие слышали о Мехмеде Завоевателе — том самом, который после взятия турками Константинополя въехал на коне в собор Святой Софии по трупам и окровавленной рукой провёл черту, докуда достал. Говорят, эту черту по сей день показывают туристам.

У него было два сына. То есть, конечно, было больше, но на момент его смерти в живых осталось два. Старший — Баязед, не тот, что Молниеносный (Ылдырым), персонаж одноимённого исторического романа Сергея Бородина из трилогии Звёзды над Самаркандом, а Баязед 2-й, вошедший в историю под кликухой Дервиш. И младший, Джем, в европейских источниках — Зизим.

Старший был святошей, и опирался на духовенство. Младший — поэт, пьяница, раздолбай, но при этом боец и наездник, и его любила армия. Хотя, как показали дальнейшие события, недостаточно.

По закону, установленному самим же Мехмедом, наследовать ему должен был старший сын, а всех младших следовало замочить, дабы избежать конфликтов. И Баязед, опираясь на этот закон, а главным образом потому, что в момент смерти Мехмеда находился ближе к Стамбулу, провозгласил себя султаном. Точнее, хункаром — именно это и было, вплоть до 20-го века, официальным титулом катта-командира Османской империи, сиречь Блистательной Порты.

Братану же его, Джему, почему-то не захотелось быть замоченным, даже в сортире, и он поднял мятеж, собрав вокруг себя сипахов восточной части страны. Все перипетии пересказывать не буду — заинтересовавшиеся темой найдут их в книжке, о которой, собственно, и идёт речь.

Однако дело кончается тем, что Джем, по причине собственного раздолбайства, потерпел поражение. И вынужден бежать на Родос, которым тогда владели рыцари Госпиталя Святого Иоанна, в последующем — мальтийские рыцари (одно время командором этого ордена был наш Павел 1-й, и отсель пошли Пажеский корпус и кавалергарды, но это тоже другая история).

А вот дальше и начинается самый охмурёж. Баязед, с одной стороны, предлагает иоаннитам выдать Джема за приличную мзду, с другой — организовывает на него покушения. Иоанниты, под предлогом безопасности Джема, интернируют его в Европу, то бишь во Францию, и поселяют его в принадлежащем им замке. По простому, упекли в каталашку, хоть и комфортабельную. Баязеду туда не дотянуться, и потому он предлагает ежегодно выплачивать крупную сумму за то, чтобы Джема держали подальше от границ Турции.

Деньги эти, как и положено, становятся предметом распила, а сам Джем — объектом торговли между всеми европейскими властителями, от Папы Римского (который отбашлял его у иоаннитов) до французского короля. Потому как бабла это сулило немерянно, не считая всяких политических профитов.

Всё это, и много больше, в том числе и конец этой истории, описано в книжке Мутафчиевой. Что само по себе интересно и увлекательно. Но главное в этой книжке — не содержание, а форма. Она построена как сборник свидетельских показаний участников событий. Цитирую:

Свидетели по этому делу» давно мертвы, но при современных методах судопроизводства несложно заставить говорить и мёртвых, коль скоро речь идет о деле крупном. Вряд ли они станут противиться, им — что! Они могут ожидать лишь приговора истории. Этот приговор никому не причинит вреда, поскольку выносится он заочно и условно.

Ну чтобы дать представление о стиле — ещё цитата, из показаний великого визиря Мехмеда Завоевателя, в которых он описывает дни сразу после смерти последнего:

Не могу свидетельствовать о том, что случилось после 5 мая 1481 года. Пятого вечером я был убит.

В общем, книжка очень специфическая, и однозначно всем рекомендовать её я не рискну. Но кого зацепило мое краткое и корявое переложение этой истории — не пожалеет, если прочтёт…

Исторический детектив Джозефины Тэй

Выше я обращался к книгам, написанным в жанре исторического детектива — в заметках про Железную Маску и про Дело султана Джема. Эти книги очень разные — но объединяет их то, что написаны они профессиональными историками с детективной жилкой.

Пришла пора рассказать о книжке, сочинённой профессиональным литератором в жанре детектива просто — Джозефиной Тэй (Элизабет Маккинтош, 1896–1952). Называется она Дочь времени (The Daughter of Time, 1951), и посвящена она одной из вековых загадок английской истории — убил ли Ричард III своих племянников-принцев или наоборот. Хотя, казалось бы, никакой загадки и нет: если даже в нашей стране спросить любого, мало-мальски знакомого с творчеством Шекспира, ответ будет однозначен — конечно же убил. Как Борис Годунов царевича Дмитрия, а Святополк Окаянный — братьёв своих, мучеников-страстотерпцев Бориса и Глеба.

Впрочем, о Борисе Годунове и царевиче Дмитрии написано достаточно, в том числе и Венечкой Ерофеевым, а история Святополка — совсем отдельная. И общего у неё с историей Ричарда III только то, что на поставленный выше вопрос, как показано в обсуждаемой книге, любой англичанин даст столь же однозначный ответ.

Кстати, книгу эту я прочитал вот в таком виде:

Джозефина Тэй. Дочь времени. Пер. с англ. Людмилы Володарской. М.: АСТ, Астрель; Владимир: ВКТ, 2011, 256 стр.

Ну а где её можно найти в виде более ином — вы знаете не хуже меня. Впрочем, в отличие от многих других детективов (которые не будем поминать к ночи), она заслуживает бумажного прочтения.

Не смотря на детективный сюжет книги, я вынужден его вкратце пересказать, по крайней мере частично.

Итак, дело начинается с того, что главный герой нескольких романов Джозефины Тэй, инспектор Скотланд-Ярда Алан Грант, получает тяжёлые производственные травмы — в виде множественных переломов, и оказывается на длительное время прикованным к больничной койке. Друзья (вернее, подруги) не оставляют его вниманием, притаскивая всякие книги (которые он не читает), а также — копии портретов исторических личностей, поскольку физиономистика — хобби инспектора. Среди прочих — фотография портрета

мужчины лет тридцати пяти — тридцати шести, с худым бритым лицом, в бархатном берете и камзоле с прорезями по моде конца пятнадцатого века.

Грант не переворачивал фотографию, увлекшись необычным лицом. Кому оно принадлежало? Судье? Солдату? Королю? Этот человек привык к грузу ответственности, и если был облечен властью, то относился к ней серьёзно. Он был в высшей степени честен. Склонен к сомнениям. Стремился к совершенству. С легкостью принимал решения и увязал в мелких делах.

Грант перевернул фотографию прочитал на её обороте: Ричард III.

Ричард III. Горбун. Чудовище, которым пугают детей. Само его имя давно сделалось нарицательным.

Кстати, никакого намёка на горб на портрете разглядеть не удаётся, что Грант поначалу списывает на условность придворной живописи.

Тем не менее, лицо на портрете не даёт ему покоя. Он показывает портрет медперсоналу больницы, вплоть до своего лечащего врача, своему коллеге, также обязанному быть физиономистом по долгу службы — и никто не опознаёт в Ричарде черт легендарного злодея. А коллега на вопрос

— Куда бы вы его посадили — на место судьи или подсудимого?
… некоторое время размышлял, а потом голосом, не допускающим и тени сомнения, произнёс:
— Конечно, судьи.

И инспектор, томимый бездельем, начинает расследование истории, случившейся почти полтысячелетия назад. Для начала, ощущая, не смотря на приличное образование, неполноту своих знаний, он обращается к литературе — от школьного учебника истории до ряда популярных исторических трудов, полагавшихся авторитетными. И наталкивается на ещё одно противоречие: во всех случаях, когда речь идёт о реальных, достоверно документированных, поступках Ричарда, он предстаёт человеком в высшей степени благородным, великодушным, ответственным, разумным, прибегавшим к крайним мерам только тогда, когда у него не оставалось другого выхода. А подчас — не прибегавшим к ним даже в этих случаях. Что, в конечном счёте, и послужило причиной его гибели.

Иными словами, судя по документированным поступкам, если и сидел когда-либо за весь период времени, именуемого Средневековьем, на престоле любой европейской страны (включая Русь и Россию)

chevalier sans peur et sans reproche

то это был Ричард III. Разве что ещё несколько персонажей из более ранних эпох могли бы разделить с ним этот титул — но об этом сейчас говорить не место и не время. Замечу только, что и они были ославлены записными злодеями. Видать, судьба у них такая, «кто без страха и упрёка»…

Однако я и забежал вперёд в развитии сюжета, и отвлёкся от генеральной линии — размышлений комиссара Алана Гранта. Так когда же Ричард предстаёт перед нами тем злодеем, который впечатался в мозги английских школьников, а для наших сограждан представлен переводчиками, замахнувшимися на Вильяма нашего, Шекспира (насколько Шекспир был Вильямом — тоже отдельная история)? Когда речь заходит о мотивах и интерпретации фактического материала. Тут-то в трудах популярных авторов исторического жанра и раскрывается «кардинал, лелеящий коварные замыслы».

Вспоминается и невинно убиенный король Гарри VI, и сын его принц Эдвард, оба — чуть не собственноручно замоченные Ричардом, тогда ещё герцогом Глостером: первый — в застенках Тауэра, второй — во время пьянки по поводу победы при Тьюксбери (правда, по легенде мочил он их в обратном порядке); и герцог Кларенс, средний брат Эдварда IV и Ричарда (будущего III), утопленный в бочке с мальвазией по наущению последнего (по фактографической стороне дела, кстати, раздолбай и подлец, неоднократно прощавшийся ранее за прямую измену); и казнь без суда и следствия бывших соратников по борьбе — Гастингса и Бэкингема…

Ну и конечно главное — сиротки-принцы, дети Эдварда IV, Эдвард, некоторое время называвшийся V, и Ричард, пацаны 12 и 10 лет от роду, соответственно. Старшего, очевидного наследника предшествующего короля, Глостер для начала сместил с престола, обвинив, вместе с братом, в незаконнорожденности: согласно его утверждению, Эдвард IV женился на их матери, состоя в тайном браке с иной женщиной. А затем заточил их в Тауэре и отдал приказ тайно пришить.

Самое же интересное, что выясняет Алан в процессе предварительного расследования — все сведения о жутких преступлениях Ричарда III — и хроники Холиншеда, и пьеса Шекспира — восходят к одному источнику: биографии короля, написанной знаменитым утопистом Томасом Мором. Которому было пять лет в год его гибели на поле Ботсуорта. И потому свидетельством очевидца ну никак не являются. И мало того, что не были они свидетельством очевидца — они были свидетельством задним числом лица очень даже пристрастного.

Сэр Артур и детектив в реале

Все знают, что сэр Артур Конан Дойл писал детективы про Шерлока Холмса. Многим известны и его произведения в жанрах исторического, фантастического, мистического и даже бытового романа. А также произведения, где в разных пропорциях смешаны несколько этих жанров. Но, кроме того, он выступал и как журналист, сочиняя вполне документальные очерки, в том числе и на криминальные темы. И очерки эти под его пером превращались в детективы. Отличаясь от последних только тем, что сюжеты их разворачивались в действительности.

Один из таких очерков — «Сомнительное дело об убийстве Мэри Эмслей». По этим названием или как просто «Сомнительное дело» он за последние полтора десятилетия издавался на русском языке в сборниках «Уроки жизни», «Хозяин Чёрного замка и другие истории», возможно, и в более иных. Так что заинтересованному читателю найти его труда не составит, что на «бумаге», что в Сети. Поэтому перескажу содержание лишь вкратце.

Оно чем-то напоминает «Преступление и наказание» — правда, по выражению переводчика, Павла Гелева, «без Раскольникова и его терзаний». Но имеются и «старуха-процентщица» (точнее, вдова застройщика, унаследовавшая его дело), и её убийство, расследуемое полицией, поначалу безуспешно, и кандидат в убийцы, причём поначалу даже два. Один смог вчистую отмазаться, представив алиби, второй же, некий Джордж Мэллинс, в конце концов был осуждён и повешен. Хотя улики против него были

  • исключительно косвенные,
  • очень сомнительные, и
  • некоторые — опровергнуты на суде.

Однако (цитирую сэра Артура)

ни судья, ни присяжные заседатели не обращают на это внимания, и несчастный приносится на алтарь правосудия.

Причём — в угоду общественному мнению, требовавшему крови ещё до того, как нарисовались силуэты тех, к кого эту кровь можно было взыскать.

И сэр Артур завершает свой очерк словами:

Прочтя это дело во всех подробностях, вы остаётесь под неотразимым впечатлением, что суд, произнёсший смертный приговор, действовал впотьмах. Мэллинс, по всей вероятности, был виноват, но полиции не удалось продвинуться ни на йоту.

Преступление было возмутительное, и против подсудимого оказались настроены все.

Иными словами, никакие обстоятельства преступления выявлены не были. А это ставит под сомнение и вину подсудимого.

Прочитав не так давно этот очерк, я вспомнил другое дело, имевшее место быть полтора века спустя на другой стороне Земли — дело Ханса Рейзера, за которым следил всё время, пока оно разворачивалось (мои заметки на эту тему собраны в книге Мир FOSS. Заметки гуманитария).

Параллелей между этим двумя делами можно увидеть много. Тут и настроенность общественного мнения задолго до приговора (а в деле Рейзера — даже до установления самого факта убийства), и сомнительность улик (те, на основании которых был арестован Рейзер, как оказалось, не имели отношения к делу), и предубеждённость судей и присяжных. Правда, во втором случае имелось признание подсудимого, тогда как Мэллинс не признал свою вину даже у подножия виселицы. Но ведь ему и не пришлось, подобно Рейзеру, сидеть в одиночке полтора года — от убийства до приговора в первом случае прошло всего два с половиной месяца, и у него просто не было времени «сломаться».

К тому же признание Рейзера было сделано уже после вердикта присяжных, вынесенного, кстати говоря, в отсутствие трупа. К коему он и привёл представителей властей во исполнение условий «сделки с правосудием», практикуемой в американском судопроизводстве.

Самая же главная параллель — в обоих случаях тем, кто производил следствие и дознание, так и не удалось нарисовать картину того, что же произошло на самом деле. Или, как в деле Рейзера, они просто не захотели этого сделать. Что само по себе уже наводит на разные мысли…

В общем, ни в коем случае не настаивая на невиновности Рейзера, приходится констатировать, что в его деле осталось больше вопросов, чем было дано ответов. Некоторые из этих вопросов я попытался сформулировать в заключительной заметке упомянутого цикла. За прошедшие годы ответов на них не появилось.

А напоследок я процитирую самого себя:

С самого начала дела меня преследовало ощущение deja vu — где-то я с этим уже сталкивался. А потом понял — это же повторение сюжета недописанного романа Чарлза Диккенса — «Тайна Эдвина Друда»… Разница лишь в том, что в романе речь идёт о литературных героях и злодеях, а в нашей истории — о реальных людях, наших современниках.

Оказывается, ничто не ново под луной, и подобные сюжеты разворачивались и в прошлом — не только в романах, но и в реале.

P.S. Ныне параллель между романом Диккенса и делом Рейзера представляется не столь явной. К тому же в романе главная интрига закручивается не вокруг выявления убийцы (вина Джаспера вполне очевидна с самого начала, что прекрасно показано Гафтом в нашем телефильме), в заключается в установлении личности сыщика. Кстати, по поводу последнего у меня имеются свои соображения, отличные от всех, опубликованных ранее. Причём мне они кажутся настолько очевидными, что я удивляюсь, как основанная на них гипотеза никем не была выдвинута…

Самак-айяр: истерн прежних веков

Есть на свете такая книга: Самак-айяр, или Деяния и подвиги красы айяров Самака, что царям служил, их дела вершил, был смел да умел.

Впрочем, подзаголовок добавлен русскими переводчиками. Трудами которых — Наталии Кондыревой и А.М. Михалева, мы и обязаны возможностью прочитать её. На русском языке она была издана один-единственный раз — в издательстве «Наука», в 1984 году. В двух тёмно-красных, цвета запёкшейся крови, томах. В оригинале же, написанном на новоперсидском языке (aka фарси) она называлась просто: Самак-айяр.

Впрочем, с оригиналом вопрос особый. Начиная читать эту книгу, невозможно отделаться от ощущения: она написана в 20-м веке. Да, нативным иранцем, но со светским европейским образованием. Настолько она выпадает из всего, к чему мы привыкли из классики, из ряда сюжетов «Лейли и Меджнуна», «Тахира и Зухры», «Фархада и Ширин». Даже в интерпретации наиболее близкого нам по времени и духу Алишера Навои. Про сказки «Тысячи и одной ночи» я уж и не говорю.

И тем не менее, профессионалы говорят, что единственная рукопись этой книги действительно датируется 13-м веком. И есть косвенные свидетельства — сохранившиеся фрагменты её перевода на тюркские языки веков так 15–16. То есть можно признать, что это не поздняя стилизация, а действительно памятник эпохи. Какой? А вот это отдельный вопрос, к которому стоит вернуться чуть позже.

А пока в двух словах — о чём эта книга. Сюжет пересказывать не буду, дабы не лишать удовольствия потенциальных (хотя и немногочисленных) читателей. Скажу только о том, кто такие айяры. Существование их достоверно засвидетельствовано точно аутентичными историческими памятниками, такими, как «Кабус-наме» — поучением мелкого иранского кньязька 11-го века своему сыну. Так вот, айяры — это то, что сейчас мы назвали бы оргпреступными группировками. Похожими на те, что многим из нас памятны по лихим 90-м.

Хотя есть и другое мнение: айяры — это ниндзя средневекового Ирана. Владеющие умениями, которые казались сверхестественными не только простым людям (в качестве защитников коих они часто выступают), но и за власть держащимся. Последние нанимали их при своих внутренних разборках.

Самак — казалось бы, иллюстрация именно второй точки зрения. Нет, он, конечно, бандит самый что ни на есть. Но, раз поступивши на службу к некоему шаху, он её несёт. Не всегда так, как шаху угодно, а так, как ему кажется лучше. И (почти) всегда оказывается прав. Даже тогда, когда, казалось бы, нарушает слово. Например, отправляясь вызволять любимую женщину из тюряги, вместо того, чтобы мочить в сортире врагов народа. Не очень характерно для всяких там ниндзей, верно?

Нанимателями его выступают… и вот тут начинается самое интересное: шахи и пахлаваны. С шахами всё ясно. А кто такие пахлаваны? На русский язык это слово принято переводить исконно праславянским термином богатыри (как, кстати, и в изданном тексте). Однако это ни что иное, как парфяне — те самые, что, придя из приаральских степей, правили Ираном полтысячелетия. А затем, после падения собственно парфянской династии, семь парфянских родов возглавляли армию сасанидского Ирана.

Во всём тексте книги я нашёл единственное упоминание Аллаха. А вот вино персонажи трескают исправно — и пахлаваны, и айяры. Женские образы — таких не найти не только в арабо-персидской классике, но даже в тюркских легендах, не очень затронутых мусульманской традицией. Начиная с боевой подруги Самака, и заканчивая многочисленными царевнами, которых он добывает для своего шаха-работодателя, напоминают скорее царицу Томирис, бросившую голову Кира в бурдюк с кровью со словами:

Ты жаждал крови — так пей её!

В общем, повторяю: книга о Самаке настолько не укладывается в рамки так называемых восточных традиций, что её существование можно объяснить двояко:

  • либо это поздняя стилизация (вроде «Рукописи, найденной в Сарагоссе» — такая параллель напрашивается) — но, как уже было сказано, профессионалы датируют сохранившийся оригинал 13-м веком;
  • либо это действительно осколок эпохи — не только домусумльманской, но и досасанидской, эпохи парфян — победителей Красса и Марка Антония; и тех, кто своей агентурно-диверсионной деятельностью обеспечивал победу парфянских катафрактариев.

А с точки зрения читателя книга об айяре Самаке — просто истерн. Только вот записанный в 13-м веке. Если вы любите фильмы «Белое солнце пустыни» и «Не бойся, я с тобой» — вам эта книга понравится: условностей жанра там не больше, а пожалуй, что и поменьше, чем в названных киношках. Потому что там восток — не какое-то постороннее тонкое дело, а среда обитания. Если не любите — лучше её не открывайте.

«Невероятное путешествие» Шейлы Барнфорд

Свою вахту за «Неистового Виссариона» я отстоял честно. И писал только о тех книжках, которые давно знаю, люблю и регулярно перечитываю. Более того, считаю их Нужными, причём в любом возрасте. А потому, сдавая вахту, хочу написать об ещё одной такой книжке.

В конце первой из моих Кошачьих историй упоминалась книжка, в которой была описана ещё более невероятная ситуёвина. Настало время рассказать о ней чуть подробней, потому что она — из числа Нужных. Написана она канадкой шотландского происхождения Шейлой Барнфорд (1918–1984) — некоторые сведения о ней можно найти в англоязычной википедии.

Озаглавлена эта книжка — Невероятное путешествие (The incredible journey), впервые была опубликована в 1961 году. И мгновенно получила признание как на родине (первая премия за лучшую книгу для детей), так и среди всего прогрессивного человечества. Что было отмечено переводом на все языки, о которых мы только слышали. В том числе и на русский:

Именно в этом издании я тогда её и прочёл. Насколько я знаю, книжка у нас не переиздавалась. А означенное издание давно стало за-библиографической редкостью, так что приводить библиографические данные смысла нет, Даже если бы я их помнил. Однако — в она сети есть, и понимающие люди знают, где её можно найти.

Сюжет пересказывать не буду: ленивым что бисеру, заинтересованные — найдут и прочтут. Так что в двух словах. В этой книжке три героя: старый боевой бультерьер, сиамский кот (оказавшийся не совсем сам по себе) и молодой задорный лабрадор. Которых судьба свела вместе — а потом повела на поиски хозяев. Через изрядную часть провинции Онтарио, миль через 250 птичьего полёта. Которые они благополучно преодолели.

По пути встречали они препоны — в форме медмедей и прочих дикобразов. Попадались им и рогатки, в виде фермера, который потом собирался судиться с белым чудовищем, пожравшим у него всех кур, а заодно чуть не загрызшим его несчастную колли.

Но гораздо больше было у них сочувствующих. Например, индейцев — нет, не каких-то краснорожих охотников за скальпами, а простых бичей на сельхозработах. Не могу отказать себе в удовольствии привести цитату:

Старая индианка сразу догадалась, кто были старый пёс и его спутник! Это была Белая Собака Оджибвеев, священная Белая Собака, чье появление пророчит бедствие или удачу.
Духи послали её, голодную и израненную, для испытания гостеприимства племени, а чтобы маловеры не сомневались в этом, — дали Белой Собаке в товарищи кота. Потому что какая же обыкновенная собака допустит, чтобы кот утащил у неё мясо?
Посланник духов встретил радушный приём, его накормили и полечили. Предзнаменование наверняка окажется счастливым!

Как потом и оказалось:

… урожай риса в этом году был в тысячу раз больше, чем раньше.

Но это выяснится потом. А пока нашим героям предстоял ещё долгий путь, на котором перед ними вставали и тот самый сквалыжный фермер со своей колли. Когда старому бультерьеру, еле переставлявшему лапы, довелось вспомнить, что он — боевой собакин. И помолодеть душой и телом. И девочка Хельви, выловившая кота после неудачной для него переправы через реку. И семья Маккензи, приютившая, подлечивая и подкормившая путников.

В итоге всё закончилось хорошо. Разумеется, это — беллетристическое произведение, а не отчёт кота Тао или одной из собак о претерплённых тяготах и лишениях. Но, как говорят знающие люди-этологи, в книжке не описано ничего, что выходило бы за пределы возможностей средних кошек и собак. И потому — книжка эта среди Нужных. На чём пока и заканчиваю, не рискуя докучать моралью строгой.

А вот об авторе, Шейле Барнфорд, мне раскопать не удалось ничего, что выходило бы за рамки краткого официоза. Разве что портрет:

И того, что она была автором около двадцати книжек про животных. О которых мы с вами, скорее всего, не узнаем никогда.

Автор: alv

Про себя напишу потом

Добавить комментарий